– Ну и, – начал Дрейк, как только они остались одни, усаживаясь, скрестив ноги, подле своей хворой жены, – как ты действительно себя чувствуешь?
– Действительно я себя чувствую гораздо лучше.
– Это здорово. Знаешь, чутье мне подсказывало, что может подействовать. Она не хотела идти, конечно, – такая публика, как мы, для нее подозрительна.
– И что мы за публика?
– Которая жжет деревья, травит колодцы, ебет детей, никакое-яйцо-не-впитает-все-зло – такая вот, я полагаю.
– Мне показалось, она милая.
– Безразличный сельский врач рутинно осматривает платящего пациента.
– Сколько ты заплатил?
– Не твое дело. Важно то, что лечение помогло.
– Да.
Молчал он так долго, что она твердо решила – он вышел из комнаты, и тут его голос удивил ее:
– Я думал выйти сегодня с камерой, знаешь, поснимать украдкой архаичную жизнь. С тобой точно все будет в порядке, если ты ненадолго останешься одна?
– Да, да, со мной все прекрасно, давай иди за своими картинками.
– Ну, это исследовательская работа, знаешь.
– Я же сказала, все будет прекрасно.
– Уверена?
– Дрейк, – произнесла она, осознав позже, еще пока уходил он, ее бледный Тарзан с «Никоном» на шее, что нет, ей совсем не лучше, ей вообще-то точно так же, как она себя чувствовала поднявшись, то есть она совершенно вымотана, избита, выпотрошена, мучительный топот у нее в черепе неумолчен, как часы.
Она полежала без движения на жестком полу, влажное полотенце сложено на лбу. В звуках деревни вокруг, в собачьем лае, стуке молотка, несмолкаемом плетенье человечьей речи, в человеческом смехе у нее получалось расслышать шум Л.-А., ее дома.
Через час, не в силах уснуть, она вытерла лицо и выбрела на веранду. Кружок пекитских женщин деловито лущил рис, колотя зерно в деревянных емкостях здоровенными дубинками. Не отрываясь от работы, они оглядели ее, поговорили между собой, опять посмотрели на нее, весело захихикали. С изнуренной улыбкой спустилась она по дрожкому бревну-лестнице на «сельскую площадь». Какие-то голые детишки волочили на веревке больную мартышку вокруг погребального столба. Взрослых нигде видно не было. Она прошла по тропинке сквозь приятную рощицу прохладных деревьев и вынырнула на пропеченные рисовые поля, где и обнаружила своего мужа: он расставлял различных пекитских фермеров в бороздах по колено. Кожа у него была цвета задницы бабуина.
– Наигрался? – крикнула она из-под сени укрывистого дерева.
Дрейк повернулся и помахал. Выглядел он ошпаренным младенцем, переросшим свой подгузник. От поля, как от листа выставленного на солнце металла, подымался жар. Они возделывали урожай, эти пекитские мужчины и женщины, кланяясь в пояс, словно бы с почтением к зеленым побегам, что так нежно ласкали их заскорузлые руки. Убийственный труд со скудной отдачей, едва на пропитание, круглый год: от этого бежали дети, вырастая и один за другим отплывая к огням и деньгам побережья. Как оно могло быть иначе? Населенная ночь и лес духа в обмен на подвесные моторы, спортивную обувь и телевизоры. Как могло быть иначе?
Перехватив фотоаппарат вверх тормашками, словно черепаху или какую-то редкую диковину, найденную в грязи, Дрейк побрел к травянистой земле, где его, отводя волосы изо рта, ждала Аманда.
Он улыбнулся.
– Не ожидал видеть тебя так скоро под полуденным солнцем.
Она пожала плечами.
– Мне стало скучно.
– Колдовство, – произнес он. – Доказано надежным средством в девяти из десяти университетских исследований борьбы с воздействием обильного веселья.
– Ты не ответил на мой вопрос.
– Да, мэм, я закончил. – С притворным удивленьем он оглядел свое неуклюжее полуголое тело, которое в этот миг ему случилось занимать. – Полагаю, я совершенно точно обгорел сегодня чуть больше, чем чуточку.
– Я не шучу, Дрейк, я готова пускать ракету, чтобы нас отсюда вывезли.
С таким же успехом она бы могла шлепнуть его по щеке – такое искреннее потрясение напечатлелось у него на лице.
– Но мы ведь только что добрались сюда, – возразил он. Принялся размахивать длинными руками эдак бестолково, как делал всякий раз, когда у них завязывался спор, в котором, он знал, ему не победить. – Мы ж только
