Вторая книга из серии Sabbatum. Мелани вернулась память. Да еще решением суда Сенат постановил провести ей три месяца у Химер, так как был нарушен главный закон мира Инициированных – закон свободы выбора. Вернется ли жизнь в свое привычное русло? Кем же станет Мелани: Инквизитором или Химерой? Как жить, когда нельзя увидеть любимого человека Рэйнольда Оденкирка? Мелани надо переждать только три месяца. Правда, Химеры ждать не будут. Пора запускать механизм адской машины… Содержит нецензурную брань.
– Опять кого-то притащила! – злобно ворчит бабушка, кидая в мою сторону колкие враждебные взгляды. – Тащит и тащит, прям сердобольная! А бабке помочь не хочет.
– Сейчас помогу. – Эту песню о том, какая я «сердобольная», «юродивая, таскающая всякую живность в дом», «а у этих тварей вши, блохи и зараза», что мы с сестрой «не помогаем, лодырничаем, как барыни», каждый раз слышу, стоит мне принести на побывку какую-нибудь больную птицу или зверька. Сегодня я нашла воробья с поломанным крылом и поврежденной лапой, беднягу сшибла машина на трассе.
– Может, Анька у нас станет ветеринаром, зря ты так на нее, – заступается Варя, сидя на кровати и занимаясь другой реставрацией: чинит свой халат, который потерял не просто товарный вид, но и кучу пуговиц, став щербатым и бесполезным.
Воробей дышит часто, мягко и пушисто. Люблю, когда природа беспомощна, она становится подобна эксклюзивной игрушке, вот только ее сломать легко, и последствия будут более ощутимые, потому что это жизнь. Жизнь, которая дышит мягко и пушисто.
– Ветеринаром она станет… Мне ждать некогда! – Бабушка с грохотом ставит лейку в угол. Затем, кряхтя и шаркая по полу, идет к умывальнику и шумно начинает умываться. – Вон, слыхали? – говорит она, когда прерывается на вдохи, стараясь, чтобы вода не затекала в рот. А мне слышно, как шершавые бабушкины руки трутся о ее морщинистое лицо. И вода льется, звенит, падая в железную раковину при каждом погружении бабушкиных ладоней. – У Скворчихи все куры подохли! Представляете? Все куры разом!
– Наверное, лиса передушила, – я кошусь в сторону Вари, которая делает вид, что ее это не касается.
– Угу, чупакабра, – Варька перекусывает зубами нитку у пришитой пуговицы. Нить лопается с неприятным щелчком. Именно в этот момент я кидаю в нее своим тапком. Тот не долетает и с мягким шлепком падает у ног сестры. Варя выпучивает глаза, мол, ты чего? Я же, поджав губы и сощурив глаза, пытаюсь донести мимикой, чтобы она промолчала в такой момент. Бабушка, умывшись тем временем, даже не заметила маленькую баталию за ее спиной и продолжила:
– Верно вам, девки, говорю, нечистая завелась в Вяземке. Ведь только подумайте: все куры передушены, все – и ни одной не пропало! Так лисы не делают. Они, может, и передушат пару, но и съедят некоторых, а тут все тушки целехонькие, будто их всех разом подкосило.
– Ой, бабушка, может, болезнь какая, чего сразу нечистая? – Варя все-таки прислушивается ко мне как к своей совести и пытается успокоить бабушку.
– Я тебе говорю, дурная, у всех шеи переломлены! Какая же это болезнь? Сколько лет живу, ты думаешь, хворь от переломанного хребта не отличу? Нечистая тут! – и крестится на икону с благоговейным ужасом, не осознавая, что настоящая «нечистая» сидит сейчас на кровати и чешет голову, пытаясь вытащить какие-то соринки из волос. Мы с сестрой грязные; оно всегда так бывает, когда приезжаем на лето к бабушке. Здесь принимать ванну дорого да и особо не надо: в речке искупаешься – и вот ты чистый. На ночь лишь ноги помыть или ополоснуться, так это дело тоже не требует затрат электричества: стоишь себе в тазике, сестра тебя поливает сверху из ковшика водой, за день нагревшейся в бочке на солнце.
Вяземка – обычная русская деревня: газ, вода проведены, на большие блага цивилизации денег нет. Да и ладно: рядом проведена трасса, можно доехать до города. Обходимся, выживаем. Бабушка, например, топит баню, а зимой у нее есть нормальный душ. Это летом все жители Вяземки превращаются в дикарей. Будто солнце, как наркотик, впрыскивается тебе в вены, и ты становишься очень близок к природе в своей простоте и неприхотливости.
Бабушка продолжает бурчать, поочередно то крестясь, то убивая залетевших мух свернутой газетой.
– Конечно, в деревне церквы-то нет! Как разрушили бесы окаянные, так деревня и потеряла божью защиту. Вот и завелось у нас.
«Бесы» – это она про советский период, когда при коллективизации церковь передали в сельхоз под амбар, все снеся там внутри. СССР рухнул почти двадцать лет назад, но вяземская церковь рухнула раньше, оставив скелет буро-кирпичных сводов на радость молодежи, которая любит там лазить и тусить.
Пока бабушка бурчит про нечистую силу, я глажу воробьишку, который лежит без сознания, но дышит. Это я не отпускаю его, передаю свои силы, чтобы жил, и осторожно начинаю посылать токи в хрупкие косточки крыла, чтобы срослись. Затем принимаюсь за его лапку, чувствуя, что энергия уже свободно проходит по крылу. Значит, залечилось. Бабушка шумно покидает комнату, сказав, чтобы мы прекращали и накрывали на стол: обедать пора.
