Поболтав с ним о том о сем, посетовав на свою незавидную долю, обругав мужа, который скрылся в неизвестном направлении, оставив ее, Гюлейшу, в слезах, с малыми детьми, она подошла к парню сзади, навалилась на него высокой пышной грудью...
- Слушай, не мешай работать, - попросил юноша сдавленным голосом.
Ему совсем не улыбалось, что посторонние могут застать его в любую минуту с этой толстухой.
- Буду, буду мешать! - жеманно взвизгнула Гюлейша. - Береги свое счастье, дурень!.. Поди, о кралечке мечтаешь, о Сачлы? Видела ее нагишом, в чем мать родила, - клянусь аллахом, плоска, суха, как эта доска. И все покашливает: "Кхе, кхе", словно паршивая коза, у которой першит в глотке.
- Я тебя побью, - ровным тоном обещал Аскер, - если не перестанешь говорить гадости о девушке целомудренной, как лилия!.. И вообще, входить посторонним в служебное помещение запрещено. Учти!
- Вероломный! - простонала Гюлейша. - Ради тебя я отказала Нейматуллаеву, а уж как он приставал, обещал прогнать бесплодную - яловую - Мелек Манзар-ханум... Лучше б шальная пуля пронзила мое сердце и я не видела б тебя, изменника!
- Уходи, уходи подобру-поздорову, - попросил парень, не переставая работать.
- А ты знаешь, что твоя Сачлы зачастила на квартиру Гашема Субханвердизаде? - злорадно шепнула Гюлейша. - Как ягненок на солончаки, вприпрыжку бежит каждый вечер к председателю.
Тель-Аскер удивлялся своей невозмутимости. Видимо, он так сильно полюбил Сачлы, так крепко поверил в ее чистую душу, что никакие сплетни не могли смутить его.
- Мен олюм, уходи, иначе прольется кровь!
В этот момент в окно сильно постучали.
Отогнув занавеску, Гюлейша выглянула и сердито плюнула: на крыльце стояла растрепанная, с зембилем в руке Баладжаева.
- Жена доктора! Пускать?
- Нет, ты уж сама выйди к ней на крыльцо, - грубо буркнул Аскер и даже не простился, не попросил заглянуть вечерком...
- Ай, гыз, я обошла весь свет в поисках тебя, - заныла Ханум Баладжаева. А оказывается, ты любезничаешь с этим кудрявым телефонистом!
Гюлейша молчала, в бессильной ярости кусая губы.
- Послушай, ай, гыз, у нашего доктора в ожидании тебя потемнело в глазах. Пойдем скорее, доктор кличет тебя, да и я тоже спешу.
"А чтоб тебе пусто было, жирная индейка!" - подумала Гюлейша.
Она заглянула в комнату, наградила Аскера многообещающей улыбкой и выпорхнула на крыльцо.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Завхоз Али-Иса вдруг открыл, что его жизненный удел - быть садоводом. После ревизии, проведенной с таким блеском Худакеремом Мешиновым, Али-Иса изрядно порастряс кошелек и понял, что ему надо прослыть общественником. Потому он засучил рукава и с жаром принялся за работу, дабы выставить себя в выгодном свете, показать всему городу, что он и только он- первейший друг цветов, деревьев. Хотя в больнице был садовник, Али-Иса собственноручно поливал и арычным способом, и из лейки клумбы и плодовые деревья. Ему хотелось, чтобы жители городка, показывая приезжим густоветвистые деревья вдоль улиц, бульваров, цветы в палисадниках, говорили бы с благодарностью: "Не будь Али-Исы, все бы засохло!.." Словом, Али-Иса, возжаждал попасть в Джэннет-мэкан. (Джэннет-мэкан - рай (азерб.) - ред.)
Но, серьезно занявшись цветоводством и садоводством, Али-Иса сразу же налетел на неприятность. Дело в том, что перед квартирой доктора Баладжаева летом стоял очаг, а когда Ханум принималась за стряпню, то поднимался такой дым, что заволакивало черной пеленой весь сад.
- Что ни говорите, а приготовленное на керосинке кушанье отдает нефтью, говорила обычно Ханум Баладжаева, давая этим понять всем, и особенно завхозу, что она здесь является полновластной хозяйкой.
Вот и сегодня, вернувшись с Гюлейшой, докторша удобно расположилась у очага, вытащила из сумки продукты, начала стряпать и довгу и шорбу.
Если раньше Али-Иса терпел, отмалчивался, то теперь решил огрызнуться, по его наблюдениям, авторитет доктора Баладжаева сильно пошатнулся.
- Послушайте, уважаемая, до каких пор вы будете безбожно окуривать чадом и копотью деревья в саду и губить зеленые насаждения? - грубо спросил завхоз. Нельзя так поступать, джаным, совесть надо иметь!..
Ханум была поражена такой отвагой Али-Исы: ведь это он сам весною выбрал место для очага, сам ставил черную закопченную трубу! Что же произошло?
- Что с тобой, ай, Али-Иса?
- Пора понять, повторяю - пора понять!.. - распетушился щупленький завхоз. - Каждый год вы безнаказанно портите деревья, а ведь на зеленые насаждения рабоче-крестьянская власть тратит уйму денег!.. Сад - казенное имущество!
Гюлейша заступилась за докторшу:
- Послушай, или кровь застлала тебе очи, ай, киши? Но Али-Иса прекрасно знал, когда нужно отступать, а когда наступать.
- Пусть весь свет перевернется, а портить зеленые насаждения не позволю! Сотни раз вам говорил по-хорошему, а ныне заявляю громогласно, при всем честном народе! - закричал он, топнув ногой.
Забыв о стряпне, докторша побежала в дом.
