Мадат и Меджид, оставив в покое Тарыверди, заговорили между собой о предстоящем собрании сельчан, о необходимости как можно скорей организовать в Эзгилли колхоз.
Вдруг они услышали конский топот. Обернулись и сразу узнали всадника: это был Хосров.
Въехав во двор, Хосров соскочил на землю, поздоровался и протянул Мадату пакет. Конь Хосрова был в мыле, тяжело дышал, с губ его на землю падала белая пена. Меджид, увидев, что Хосров сменил милицейскую форму на форму уполномоченного политуправления, спросил:
— Как это понимать, Хосров? Вы перешли на новую работу? Чекист? Когда успели?..
— Да уже несколько дней как работаю. Оформлять меня начали давно, заполнил анкету, отдал товарищу Гиясэддинову… И вот в Баку утвердили…
— Растут люди, — заметил Мадат. — Молодец, Хосров, рад за тебя! Из Тарыверди, я думаю, тоже выйдет человек. Выдвигать людей из низов, из народа наша святая обязанность. Увидите, замечательных работников мы вырастим!
Хосров показал глазами на пакет:
— Очень серьезное дело, товарищ Мадат.
Мадат, отойдя в сторону, вскрыл пакет. Извлек из него листок бумаги, развернул — и лицо его сделалось белым как полотно.
Он читал адресованные ему строки:
«Товарищ Мадат! В районе произошло трагическое событие. Я только что вернулся из поездки по селам и узнал: ночью в деревне Чайарасы стреляли в Заманова. Срочно выезжаю…»
Письмо было подписано старшим уполномоченным политотдела района Балаханом.
Мадат некоторое время размышлял, затем спрятал письмо, обернулся к Тарыверди, махнул рукой:
— Хозяин, коня! Поскорей!..
Известие потрясло его. Ведь он сейчас в районе вместо Демирова. Несет ответственность за весь район!
«Нехорошо, нехорошо получилось, — думал он. — Уехал в отдаленные деревни и оставил без присмотра весь район… И вот жизнь преподносит горькие уроки…»
Мадат молча сел на коня. Посмотрел на Меджида: лицо того выражало полную растерянность.
— А как же я, товарищ Мадат? — спросил инструктор. — Мне тоже ехать?
Мадат распорядился:
— Вы останетесь здесь и проведете собрание. Ясно? Надо создать в Эзгилли колхоз, это очень важно.
Он протянул руку Меджиду. Тронул коня, выехал из ворот. Хосров последовал за ним. Через минуту их уже не было видно в деревне.
Меджид призадумался: «Странный он, этот Мадат. Легче летом в зной достать лед, чем выведать у него что-нибудь. Узнал про быков Тарыверди — молчит, сразу ничего не сказал мне. Получил пакет — помрачнел, опять я ничего не знаю. Как с таким человеком держать себя?..» Он приказал Тарыверди:
— Вечером собери людей. Пусть придут к твоему тестю Намазгулу-киши. У него дом большой. Если будут спрашивать, в чем дело, отвечай: дело очень важное. Понял?
— Понял. Будет исполнено, товарищ Меджид.
— И еще… — сказал инструктор. — Возьми моего Серого и попаси где-нибудь на лужайке. Прямо сейчас, не теряя времени… Кроме того, к вечеру накоси пару мешков свежей травы, чтобы ночью Серый не голодал.
— Все сделаю, как ты сказал, товарищ Меджид!
Через минуту Тарыверди уже вел его жеребца, резвого мышастого трехлетка карабахской породы, к воротам. Крикнул Новрасте:
— Ай, гыз, пошли, поможешь мне! Новраста отмахнулась:
— Ты что — ребенок?! Сам не управишься? Мне некогда, я занята по дому.
Тарыверди насупился, сказал твердо:
— Ребенок я или взрослый, но ты дома не останешься!.. Идем!.. Живей, живей, ай, гыз!
Новраста, не желая ругаться с мужем при госте, направилась к воротам. Тарыверди прихватил с собой веревку, серп и вышел со двора, держа коня в поводу. Новраста покорно следовала за ним.
Тарыверди было три года, когда мать его Махтабан, обездоленная вдова, пошла в услужение в дом богатого сельчанина Намазгулу-киши. Спустя семь лет мать внезапно умерла, Тарыверди же так и остался жить в доме Намазгулу-киши. Он был шустрый, расторопный мальчуган, помогал хозяину по дому, смотрел за скотиной, летом пас его овец. Рано, лет тринадцати, начал заглядываться на хозяйскую дочку Новрасту. Он привык считать дом Намазгулу-киши своим и не помышлял никуда уходить от него.
Так прошло еще несколько лет.
От Намазгулу-киши не укрылись игривые отношения его юной дочери и подросшего батрака. Постепенно в нем укрепилась мысль:
«По нынешним временам выгоднее иметь зятем бедного батрака, чем человека богатого. Если Тарыверди станет мужем Новрасты, я всегда в трудную минуту, не дай, конечно, аллах, смогу сказать: „Я труженик, вот мои мозолистые, жилистые руки, а зять мой — бывший батрак!..“».
Приняв в душе твердое решение породниться с бедняком, он однажды завел разговор с женой:
— Послушай, Нурджахан, пора нам выдавать дочь замуж. Самое время. Знаешь, если кипящее молоко вовремя не снять с очага, оно убежит. Я подумал: лучшего зятя, чем Тарыверди, нам не сыскать. Он для нас и нукер, и ключ к двери сердца новой власти.
Нурджахан всплеснула руками:
— Что ты говоришь, Намазгулу?! На нас аллах разгневается, если мы отдадим нашу беляночку Новрасту этому бездомному бедняку. Опомнись!
