Не отрывая жадного взгляда от денег, Субханвердизаде схватил телефонную трубку, но ни Таир, ни Гиясэддинов из служебных кабинетов не отозвались. Неужели опоздал?.. Гашёму не терпелось подружиться с новым секретарем райкома партии, с Алешей Гиясэддиновым, а затем убрать с дороги Сейфуллу Заманова. Что-то слишком пристально начал старик Заманов вглядываться в жизнь и деяния Субханвердизаде. Ничего хорошего это не предвещало. Но без согласия Демирова и Алеши, конечно, с Замановым не совладать: орешек крепкий, зубы сломаешь…
— Где Кеса? Немедленно отыскать! — распорядился Субханвердизаде.
Абиш выбежал из кабинета.
Через несколько минут появился самоотверженный оруженосец, робко моргая, уставился на председателя.
— Почему не отвечают Демиров и Алеша?
— Уехали.
— Как так уехали?
— А вот так и уехали, — с издевательским спокойствием ответил Кеса. — Сели в машину, заклубилась пыль столбом. Я на проводах был — удостоился рукопожатия…
— Убирайтесь! — махнул рукою Субханвердизаде на Абиша и курьера.
Те незамедлительно скрылись.
«Даже не попрощались, — горько улыбнулся Гашем, закуривая. — Что за люди!.. Ну, пригласили бы выпить, поговорить. Не иначе, „КК“ на меня клевещет, яму роет… Посмотрим, посмотрим, кто кого в пыль вдавит: амбал — ношу или ноша — амбала!»
Собрав со стола деньги, он бережно завернул их в газету, сунул пакет в карман шинели.
«Пошлю-ка им эти деньжата в Баку по телеграфу, — решил Субханвердизаде и сам подивился своей изобретательности. — Там-то они не откажутся… И у меня останется в руках докумен-тик — квитанции».
… Уже давно Кеса отбил в колокол положенные удары и этим дал знать служащим районных учреждений, что рабочий день закончился, уже пролегли поперек улиц лилово-синие вечерние тени; уже потянуло с гор холодком, а Субханзердизаде все сидел в кабинете, подперев кулаками подбородок.
На душе у него было скверно. Будто двуострый клинок занесли над его грудью Демиров и Алеша, — во всяком случае, так расценил их крепнувшую день ото дня дружбу Субханвердизаде, Его беспросветные размышления прервал Кеса: вытянув вдоль туловища длинные, до колен, руки, глядя куда-то в сторону, он буркнул:
— Колхозники-то не расходятся. Ждут! Справедливо сказано в народе: «Записался в кази, так не жалуйся, что голова болит»[18].
— А сколько времени?
— Восьмой час.
— Значит, занятия окончились?
— Если я подал сигнала, то, пожалуй, занятия в учреждениях окончились, согласился Кеса. — Я выполняю свои обязанности точно, по совести.
— Так чего тебе от меня надо? — рассердился Субханвердизаде. Скажи этим нахалам, этим попрошайкам, что сегодня у меня не было ни единой свободной минутки. Завтра приму, если, конечно, не заболею… Озноб так и трясет! — И Гашем нервно передернул лопатками. — Доведут меня до смерти эти бессовестные жалобщики!
Кеса не поверил ни одному его слову. Идти с пустыми руками к просителям ему не хотелось: ведь они давно его умаслили — то щедрыми обещаниями, то подарками.
— Поздно, разве теперь поймут? С утра томятся, ни крошки во рту не было, попытался он заступиться за собравшихся.
— Значит, мне придется найти нового курьера, умеющего объясняться с народом, — сказал, не поднимая на него глаз, Субханвердизаде.
Кеса поплелся вниз, в приемную, с таким видом, словно шел на плаху.
Тотчас его окружили со всех сторон, зажали, затолкали отчаявшиеся жалобщики.
— Целую неделю хожу, пороги обиваю!
— В Москву надо писать, товарищи, пусть присылают комиссию!
— Да мыслимо ли, чтобы при советской власти творились такие дела?
У дверей началась толкотня, но отважный Кеса, страшась расстаться с тепленьким местом, брыкался, словно испуганный мул, и вопил во все горло:
— Кулаки нападают на советское учреждение! Спасите-е-е!..
Тем временем Субханвердизаде выскользнул из кабинета, бросив на ходу Абишу: «Кажется, захворал, ухожу, присмотри тут за порядком!», и мигом скатился вниз по крутой лестнице, выскочил во двор, шмыгнул в калитку.
— Это ты, безволосый шайтан, во всем виноват!
— Уйди от двери, гнилой скопец!
Оскорбления хлестали неподкупного стража по лицу, словно пощечины.
Вот-вот началась бы потасовка, но появился бледный, с трясущимися тубами Абиш и громко, внятно сказал:
— Товарищ Субханвердизаде…
Просители притихли.
— …покинул вверенное ему учреждение!
Ханум Баладжаева места себе не находила от рвущих душу мук ревности.
