[…] С наступлением вечерней прохлады отправился в город за покупками. Поначалу зашел в «Гармонию» оплатить пианино, доставленное мне два дня назад. Так получилось, что я легко смог выплатить сразу всю сумму. Однако, пообщавшись за это время с продавцом пианино, Коном, с грустью узнал, что инструмент, за который «Гармония» насчитала мне 840 крон, на самом деле, стоит 700. Потом посчитал, что процент за два года от 700 крон составляет 140 крон, а я как раз на такое время и брал его напрокат. Не такая уж плохая сделка получается. Но тут возникла другая проблема. Из записей директора следует, что хотя я и был должен еще 270 крон, они записали на мой счет только […]. Я рассердился на толстяка с медоточивыми речами, который строит из себя друга и товарища, и при этом пытается надуть меня, как провинциального помещика. Ушел, пообещав принести расписки. Прошел до конца по улице Ваци, обилие хорошо одетых людей подействовало на меня угнетающе. Я видел, что в Будапеште есть господа, одетые лучше меня, а ведь меня бы устроило, если бы я считал себя первым в этом отношении. Кроме прочего, встретил еще и ольгиного брата, Лаци. Вероятно, он ушел из дому вскоре после меня — разумнее было бы после неудавшихся визитов к Моравчику и Сабо вернуться к Ольге и принести жертву Амуру! Пока думал об этом, купил книгу: музыкальные сочинения Э.Т.А. Гоффмана — она была выставлена в витрине и привлекла мое внимание. Затем, снабдив себя свежим номером журнала «Нап», заглянул в кондитерскую «Жербо», съесть пирожное. Увы, первым, кого я там увидел, оказался Пал Фаркаш, отвратительный тупица. Его случай — яркий пример того, что в мире всем правят деньги, и даже самоуважение не дает равновесия; как мы можем уважать себя, если хотим денег и не можем их добиться. В туалетной комнате «Жербо» меня утешили 0,012 пантопона. Вставил монокль, но в курительной комнате чувствовал себя нехорошо; шикарно разодетые дамы вызвали у меня зависть и гнев, да еще один с иголочки одетый толстяк — так мог бы выглядеть Даниель Йоб, если бы весил 90 кг. Я съел свое пирожное и, пока читал журнал, выкурил сигарету. Никак не мог успокоиться. Пошел к продавцу ковров на площади Гизеллы. Нашел там голубой ковер грубой шерсти, которым было бы недурно закрыть весь пол в моей комнате, увы, он оказался слишком дорог, и я удалился в расстроенных чувствах. Покрыть пол обошлось бы в 120–140 крон. Чтобы хоть как-то компенсировать неудачу, дошел до Восточного вокзала и внес 100 крон на счет. Это меня несколько успокоило. Отправился домой.
Так я и брел по заполненным народом улицам безо всякого интереса, злясь на богатых людей и стыдясь своего нищенского состояния размером всего в 1200 крон, размышляя о ненадежности зимнего заработка и о том, удастся ли мне получить от Вилага трехмесячную компенсацию (если придется-таки уехать). Хотел было купить перьев, чтобы скоротать вечер за письменным столом, но не вышло — рядом с улицей Кошшута у Национального музея только одна лавка канцелярских принадлежностей, и выбор перьев там до смешного мал. Нужное перо не нашел. Пришлось сесть в трамвай без пера, не хотел рисковать и стоять на проспекте Юллёи в ожидании транспорта, изучая таблички «Свободных мест нет». Трамвай плелся медленно. Ехавшие в нем симпатичные дамы не проявляли никакой склонности, чтобы я их заметил. Я посмеялся про себя над собственным тщеславием, однако же верно, что теперь подобный
В докторской столовой играл в бильярд жизнерадостный коллега с неприятным лицом. Он напомнил Яноши Милашшина, и его беззастенчивая глупость вызвала во мне недовольство. Я поужинал, но без вина. Дюла все выпил, и нового не принес. А я еще надеялся что-то получить от алкоголя. Так и надежды мои пошли к черту.
Тем временем, вернулся со свидания Винтер. Живущая неподалеку девушка позвала меня на тайное свидание письмом, адресованным «Йожефу Крайнеру». Мы послали Винтера. Девушка была в условленном месте, но Винтера не окликнула. Ясно, что хотела встретиться со мной. Что поделаешь, я пошел к себе в комнату и поиграл немного на пианино, чтобы обмануть зрение. Посетила одна дамочка, но быстро ушла. Чем заняться? В печальном настроении принялся за обустройство комнаты, но с тяжелыми коврами ничего не получилось, я утомился и бросил это занятие.
Затем подумал, что надо бы еще написать письмо г-же Браун. Накатило отвратительное чувство, которое мы испытываем, когда приступаем к какому-нибудь делу, предвидя неудачу.