Как они оказались в этом большом и невежественном венгерском городе, почему, по какой причине — об этом ни один думать не хотел. А ведь причина была очевидна. Всем им не хватало технической подготовки. Достигнутый уровень был так себе, даже ниже среднего. Сколько раз у первой скрипки, Берана, в пятой позиции партия уходила выше нужного, ему приходилось ее долго разучивать, а то с первого раза никогда не мог сыграть, даже изредка. Он вечно плутал среди высоких скрипичных нот, словно неприкаянный странник. Точно так же не смог Беран выучить и венгерский язык, хотя жил в Венгрии уже двадцать лет, а в домах, где он давал уроки, по-немецки не очень понимали. Скрипач вечно мучился и жаловался, что ученики смеются над его комичными, непонятными фразами, но язык так и не осилил. Сукоп, флейтист, не умел точно повышать строй, и в финале каждого действия — если давали оперетту — регулярно оказывался чуть ли не на полтона выше скрипок. И так далее — у каждого музыканта был какой-нибудь существенный недостаток, из-за которого в приличный оркестр путь им был заказан. Это и свело их вместе, вдали от крупных немецких музыкальных метрополий и серьезных конкурентов, погнало прочь и закинуло сюда, в Венгрию, где хорошему музыканту никто платить не в состоянии.
Талантом среди них был наделен только один человек — ударник Шушек. В прошлом он занимался композицией и учился играть на контрабасе в Праге. По крайней мере, так он рассказывал, и ему вполне можно было поверить. Он никогда не пропускал паузы, не вступал раньше времени. И в том, как он обращался с тарелками, малым барабаном и треугольником, чувствовалась некая благородная сила и большая практика. Шушека все уважали и слегка завидовали ему из-за удовлетворения, которое приносило ему наслаждение собственным искусством и легкостью. Он отлично умел писать ноты и копировал партитуры всем оркестрантам, благодаря чему зарабатывал даже больше Берана, а ведь тот учительствовал в очень приличных домах. Уроки надламывают, опустошают музыканта. А ноты писать, наоборот, — удовольствие и развлечение, для того, кто в этом деле понимает. Работа с партитурами определенно помогала Шушеку не потерять себя.
Остальные музыканты много пили. И не без причины. Музыка, сама по себе, обостряет, истончает нервную систему. Но она же должна, хотя бы частично, компенсировать музыканту нанесенный ущерб. Ежедневно дарить ему восторг, экстаз, приятные эмоции. Эти же музыканты получали подобную подпитку очень редко. В обычных условиях их вообще не волновало и не интересовало, что они играют. Особенно ненавидели они английские оперетты и венгерские народные пьесы. В церкви приходилось исполнять мессы скучных и бездарных немецких композиторов. В виде исключения попадался иногда «Реквием» Керубини. Его музыканты играли хорошо, на удивление, без ошибок. Может, потому что именно в этом произведении, в силу его жанра, не нужны были неприятные, фальшивые звуки неисправных духовых инструментов. В остальном же, каждый факт музицирования служил для них источником боли и неудовлетворенности. Они прекрасно знали, как ничтожно и жалко все, что они делают. Значит, приходилось пить еще больше, как это обычно бывает у представителей этой профессии. В другой ситуации музыкант, может, тоже дает уроки, то есть, разрушает свои нервы, зато возмещает ущерб хорошей музыкой. Вот и пили они: во-первых, из-за порушенной несчастливой судьбы, во-вторых, чтобы заглушить мысли об отсутствии таланта, в-третьих, чтобы уравновесить усталость и напряжение от уроков, а в-четвертых, из-за чувства неудобства и неудовлетворенности.
Объемы потребляемого алкоголя впечатляли. Кулханек начинал утро с трех стаканов шнапса, перед обедом выпивал два стакана пива, и до полуночи успевал употребить десять-двенадцать порций вина, разбавленного содовой. Сукоп выступал в другой категории — он жил только на палинке и роме, которых за день выпивал до восьмисот-девятисот грамм. О дирижере Стоцеке лучше вообще промолчать.
Стоцек учился в Будапеште, рассказывал всем, что начинал у Эркеля[8], но потом бросил. Из-за какой-то безумной любви попал в сумасшедший дом, где его продержали полтора года, а когда выпустили, он сразу подал на дирижерское место в этот город. Якобы, по приезде сюда Стоцек был совершенно здоров. Новоиспеченный руководитель оркестра был полон сил, планов, а в чемодане привез с собой набросок симфонии. Месяцами дирижер приставал к мэру, чтобы заполучить гобоиста и фаготиста. Он хотел составить полный симфонический оркестр и намеревался разучить Третью симфонию. Но дело застопорилось. Гобоиста и фаготиста не дали, а с ущербным оркестром возиться не хотелось. Через год он отменил репетиции, исполнять все стали после одного прогона. Еще два года спустя дирижер уже изрядно злоупотреблял спиртным, напивался каждый день и продал собственный рояль. На третий год выставил на продажу дорогие большие партитуры «Тристана» и «Лоэнгрина», которые до этого заботливо хранил дома в шкафу. Покупателей, естественно, не нашлось.
