Давно миновали тихие, золотые дни «бабьего лета». Исчезли серебристые нити осенней паутины, колыхавшейся в прозрачном воздухе. Огромными стаями потянулись к югу журавли. Покинули поля перепелки. На похолодевшее небо надвинулись черные тучи. Иногда, пролетая над садом, переговаривались дикие гуси:
— Га-га-га, га-га-га… Га-га, га-га…
Вере казалось, что они подтверждали:
— Да, да, надвигается зима. Да-да!
Отец любил слушать птичьи голоса, в осеннюю пору долгим взглядом провожал пролетные стаи. А нынче не увидит их…
К его приезду Вера спешила закончить осенние работы и раскинула бригаду по всем кварталам сада: в одном углу перекапывали приствольные круги, в другом — сгребали в кучи листья, в третьем — прижимали деревянными крючками к земле ветки стланцев. Сама ходила грустная. И не подозревала, что ее ждет новое глубокое душевное потрясение.
Вместе с секретарем парторганизации ее пригласили на бюро райкома. Когда они вошли, Неустроев еще терялся в догадках: какое решение предложить членам бюро? На чем настаивать?.. Если бы это было несколькими годами раньше, он ни секунды не колебался бы. Даже не допустил бы до обсуждения: «Разве вы забыли о ее родном братце?..» А теперь… Как теперь поступить? Желнин, секретарь крайкома, без всякой опаски ездит лично в сад к Дорогину! Более того — по представлению Желнина бородач получил высокую правительственную награду! Если завалить прием Веры Дорогиной, можно опять, чего доброго, нарваться на упрек секретаря крайкома: продолжаешь, дескать, неправильно относиться к кадрам. А если принять — увеличится цифра в графе роста за счет передовиков сельского хозяйства. За это могут похвалить. И Неустроев повеселел: «По ходу обсуждения будет видно…»
Заведующая отделом, оглашая документы, неожиданно замялась:
— Есть вот еще… Одно письмо… Правда, оно без подписи…
— Читай, — сказал Неустроев. — Члены бюро должны знать все.
В анонимке были строки: «У нее родной дядя живет в Америке. Кулак. Батраков держит. А племяннице идут от него посылки с подарками. Она до них падкая. И дядя собирается вытребовать ее к себе…»
Вера глухо ахнула, вслед за тем проронила:
— Какая бессовестная выдумка! Какой поклеп! «Вытребовать»…
Неустроев пристально посмотрел на нее. Она умолкла. Заведующая отделом, повысив голос, продолжала читать:
— «Заботливый дядя высылает ей оттуда свои карточки и буржуйские деньги ко дню рождения. На тех бумажных деньгах пишет: «Племяннице Верочке — на счастье»…
Секретарь райкома комсомола, строгий паренек с едва пробивающимися черными усиками, чуть не подскочил с места. Как все они ошиблись в этой Дорогиной! Проявили политическую близорукость! Он — первый. Ведь это он, не разобравшись, подписал ей одну из рекомендаций! Отмежеваться от нее! Заклеймить! И он заговорил сначала о притуплении своей бдительности, а потом упрекнул и парторганизацию колхоза. Вера недоуменно пожала плечами. Он засыпал ее крикливыми вопросами:
— Имеется дядя или не имеется? Факт это или не факт?
— Есть где-то… такой человек. Я никогда не видела его… — твердо заявила Вера. — Нет моей вины! Ни в чем!
— Ах, ты еще отрицаешь! Увертываешься! А письма? А доллары с надписью?.. Нечего сказать в оправдание? Значит, факт! Дядю за границей утаила — тоже факт! А говоришь — поклеп, осмеливаешься…
— Погоди, горячая голова! — остановила его возмущенная Векшина, поднявшаяся на ноги. — Надо разобраться, а потом говорить. Есть ли такой дядя? К сожалению, есть. Но Вера Дорогина за него не ответчица. Утаила? Это несерьезный разговор. Ну, кто не знает, что у Трофима Тимофеевича в молодости брат уехал за океан? И не является тайной, что он иногда присылает письма…
Дарья Николаевна пересказала все, что говорил ей о своем брате Трофим Тимофеевич, а потом спросила Веру — правда ли, что дядя сманивал ее в Америку, и как она к этому отнеслась.
— Вот это… это поганая клевета! — негодовала Вера. — Разве можно?.. Я не какая-нибудь… Да он меня и не знает совсем. И пишет отцу…
— Ясно! Анонимка написана с умыслом. Очернить человека ни за что ни про что… И в такую минуту!.. Видимо, кому-то не по нутру, что в партию идут все новые и новые кадры. — Векшина кинула суровый взгляд на секретаря райкома комсомола. — А ты подливаешь масла в огонь. Перехлестываешь!
Вера, крепко сцепив пальцы дрожащих, рук, думала: «Только бы не стали строить догадок, кто написал…» Она не выдержит — расплачется.
— Я же не знал… — смущенно буркнул секретарь райкома комсомола. — И всегда поддерживал ее…
Неустроев, продолжая всматриваться в Веру, спросил сначала об уборке урожая в саду, потом — об учебе. Вера смутилась. Ведь была заминка со сбором яблок. Только воскресники помогли… С зачетами запоздала… Но надеется сдать. Учиться в институте не бросит…
Все остальные члены бюро говорили о ней только хорошее: сумела заменить отца в саду, учится, принимает участие в общественной жизни, не чурается никакой простой работы.
И Неустроев, соглашаясь с ними, объявил, что Дорогина принята единогласно.
