Мягкая облачная ночь, ветер покачивает ветки лип перед школой. Где-то далеко будто лает собака, но это, может быть, только кажется, обман слуха.
Поммер стоит и напряженно прислушивается — нигде ни шороха.
Кто же бросил камень и куда исчез?
Ступни его горят. Он идет за хлев — не там ли этот висельник, куда-нибудь подальше он не успел еще убежать. Это не чужак, раз он так хорошо знает место. И — странное дело — Паука не лает, хотя обычно она так и заливается.
Вот и она сама, подбегает от сарая и крутит хвостом. Ей-то что, ни тепло, ни холодно от разбитого окна.
И особых следов на дворе не видать.
Мрачный, идет учитель обратно. Это не первое разбитое окно в его жизни, но на душе все равно скверно, горько.
В благодарность, значит, за то, что закрыли трактир.
Он выворачивает фитиль в лампе. Лампа цела, только стекло забрызгано кашей из миски, в которую угодил камень.
Кристина встала, ищет тряпку, чтобы протереть лампу. Вытирает стекло лампы снаружи и щеткой прочищает изнутри.
— Смотри не наступи на осколки, еще поранишь ноги, — говорит она. — Отойди оттуда…
Анна с открытыми глазами лежит под одеялом, в углу за елкой, и смотрит в темноту. Из разбитого окна тянет холодным воздухом. Такова-то наша жизнь, печально думает она, да, такова. Ей жалко отца, который не жалеет сил, но все равно под окно к нему подкрадываются всякие подонки с камнем в руке.
— Кто его, шального, знает, может, затаился где-нибудь за углом, швырнет еще и в лампу, — обеспокоенно говорит Кристина.
— Не швырнет…
— Да кто же знает, много ли разуму у таких…
Поммер вынимает из миски камень, миска цела.
— Вот, дрянь, взял кирпич у школы. У меня там куча битого кирпича…
Кристина приносит старый полушубок и затыкает им разбитое окно.
— В старину был в домах только дымволок, обходились и так, — говорит она. — Днем, когда проветривать будем, можно и убрать кожух…
Да, окна для Поммера предмет особой заботы. Они то и дело притягивают к себе камни.
«Неужели это и есть победное шествие просвещения?» — с горечью думает он о словах Пеэпа Кообакене и трогает саднящий, ушибленный палец на ноге.
Утром, перед тем как идти в школу, учитель вымеряет футштоком оконную раму, и дочь светит ему фонарем.
Кто знает, есть ли в лавке Трейфельда оконное стекло.
У Трейфельда есть кожа, нитки и деготь, но стекла нет. Со стеклом прямо беда, говорит он. И довезти его, и хранить, и резать — нужен хороший знаток… Да и много ли его покупают? Нет уж, лучше не связываться с большими полосами оконного стекла, обойдемся кожей, нитками и дегтем.
В каморке темно и холодно, сколько еще тебе, горемыка, жить как животному, заткнув окно старым кожухом. Придется опять ехать в город. Нет, чтобы они разбили твое окно пораньше, глядишь, и привез бы стекло на лошади! Собираться в город — тоже труд немалый.
Когда Анна узнает, что отец едет в город, лицо ее светлеет. В последние дни она как раз думала о городе, у нее свои планы!
Поммеру совсем не по душе, что, говоря о городе, дочь оживляется. «Все еще старые фокусы у нее на уме», — хмуро думает он.
Однако, когда Анна настаивает и говорит, что ему незачем ехать в Тарту, она сама привезет оконное стекло, много ли его надо, под мышкой унесет, если отрежут в лавке кусок, — отец в конце концов соглашается. Дочь сейчас же начинает выгребать из плиты угли и класть их в утюг, чтобы выгладить платье. Она же едет в город, где на нее будут смотреть не кошка и собака, не мать с отцом, а…
Да, Анна снова неравнодушна к своей внешности — в ней снова проснулась жизнь.
В предутренней темноте Поммер отвозит дочь к поезду. Лошадь, хорошо отдохнувшая на конюшне, местами, где дорога чуть под уклон, сама пускается рысцой. Все повторяется — эта дорога, пейзаж и дочь в санях, едущая на станцию. Сколько раз он отвозил Анну к поезду, и всегда какое-то беспокойство шевелилось в груди. Потому что из города веет на него чем-то тревожным — и через детей, и через господина инспектора. И хотя он знает, что с дочерью ничего не случится, что она вернется домой с вечерним же поездом, — никак не может избавиться от странного беспокойства; дочь это не чувствует, зато ощущает коняга, ведь ему оно, волненье возницы, передается через вожжи.
Вечером Поммер приезжает встретить дочь, и когда он замечает Анну на перроне, на сердце сразу же становится легче. Нет, как бы то ни было, на родной стороне все же чувствуешь себя гораздо уверенней. Под мышкой у Анны оконное стекло, в руке пакет. Что в нем такое? Книги, отвечает дочь, она взяла их у школьных подруг, часть у Карла, а часть — это ее старые учебники. И Анна протягивает пакет отцу.
— Тяжелый-то какой, — радостно говорит она.
— Бумага всегда тяжелая, — отвечает отец.
Они подходят к коновязи, и Анна садится в сани. Со стеклом небольшая заминка: куда его положить, чтоб не разбилось? Отец находит место помягче и отвязывает лошадь. Вернулась все-таки, думает он о дочери, садясь рядом с нею; пока что все в порядке. В некотором роде дочь более хрупка, чем стекло. Порой она как бы сама по себе того гляди сломается, и Поммер не понимает причины всех этих трещин и изломов.
