Кого однажды очернили, того трудно разукрасить в светлые тона; для того, чтобы поднять униженного, нужны смелость и уменье. Особенно в наше время. В библейские времена это было, пожалуй, сделать проще.
Что скажет директор в Риге?
Инспектор снова поворачивает голову к своему вознице и смотрит в скуластое лицо учителя. Сменить учителя в школе — дело вовсе не такое простое. Кто знает, какой человек придет на его место! Вдруг окажется, что это молодой нигилист и безбожник, с которым попадешь в еще худший переплет, чем с этим простодушным стариком. И какая польза будет от того, что этот молодой бегло говорит на государственном языке и на диво чисто произносит шипящие звуки, если он во всех отношениях неблагонадежный и глядит, куда бы подложить бомбу или адскую машину. Боже избави! И ему, инспектору, отвечать за все перед директором!
Вдалеке, на ровном поле, показалась станция.
Лучше принять решение в Юрьеве, в кабинете, где ничто не мешает. Хотя он и начальник и самостоятелен в своих решениях, — по крайней мере в том, чтобы уволить учителя, — нельзя это делать в дороге, под вой метели, когда рядом тот самый учитель.
Инспектор дружески пожимает на прощанье руку Поммера.
— До свиданья.
Когда Поммер на обратном пути проезжает мимо хутора Луйтса, учителя пробуждают от мыслей идущие в темноте ему навстречу какие-то тени.
А вдруг это школьники, думает он и поднимает воротник тулупа. Надо, чтобы его не узнали. Посмотрим, поздороваются ли вежливо с путником, как я их учил?
Дети приближаются, о чем-то громко разговаривают. Это Ээди Рунталь и юный Краавмейстер.
Посмотрим, думает Поммер.
— Добрый вечер! — говорит Ээди Рунталь, дойдя до лошади учителя, и слегка отводит ногу в сторону.
— Добрый вечер! — повторяет и Юку Краавмейстер.
Поммер кашляет и с удовольствием гладит бородку. Поздоровались, сукины дети!
Но, возможно, дети узнали его лошадь, у мерина нет тулупа, чтобы спрятаться под воротник до ушей.
Идут дни, все ближе весна. На дворе становится все светлее, уже не нужно зажигать в классе лампу — ни утром, начиная урок, ни вечером, заканчивая. Дети все так же ходят в школу, порой кто-то болен, кто-то озорует, кто-то остается после уроков. Жизнь идет своей тропой, правда, по камням и пням, но идет. Поммер выгибает детские души, будто полозья саней, как того требует школьная программа и христианская благовоспитанность.
Каждый возделывает свои виноградные холмы.
Кристина прядет дома лен и вздыхает. После пожара в амбаре остался лишь ткацкий станок, но куда его поставишь? Предстоящей весной ей не удастся соткать полотно для рубашек. Придется как-то обойтись, подождать, пока не найдется место для станка.
Найдется, пожалуй, уже в новом доме; и когда его только выстроят?
Но бог его знает… этот новый школьный дом. Волость пишет на Яана одни прошения — то так, то этак. Поди пойми, что они собираются с ним делать!
Кристина готова ко всему. Куда Яан, туда и она.
То же самое она говорит дочери, когда прялка останавливается и можно дать отдых рукам.
Анна улыбается на постели, отрываясь от книги. Да, конечно же, куда муж, туда и жена.
— Мама, а тебе хорошо жилось с отцом?
Кристина удивленно смотрит на дочь, лицо Анны белеет в сумерках.
— Да уж больших ссор между нами не было. Разве так, мелкие неурядицы… А у кого их не бывает…
— Значит, ты любишь отца? — доносится из полутьмы другой вопрос.
Кристина встает со скамейки и ставит лампу на стол. С тех пор, как им в окно бросили камень, Кристина повесила перед стеклом холст. Так, по крайней мере, не попадут в голову, если снова придут бить стекла. Холст задержит камень, и то слава богу.
Лампа прорезает в темноте яркий круг и отбрасывает на стену призрачную тень от прялки.
Любовь? Чудно… Вот уж спросит так спросит Анна. И какие они необычные — эти новомодные слова!.. Как это она в ту пору, когда была девчонкой, шла по лугу, неся миску со студнем! Как странно и стыдно было ей тогда идти мимо Яана…
— Значит, ты любишь, да? — донимает ее дочь.
— Да уж, да, — признается мать и краснеет.
— И любила всю жизнь?
Боже праведный, до чего еще Анна глупа! Совсем дитя, совсем не знает жизни, даром что читает немецкие книги.
— Всю жизнь, да, — отвечает Кристина и толкает педаль самопрялки.
Анна вздыхает. Любовь на всю жизнь, это было бы замечательно. Но что прекрасного в жизни отца с матерью? Каждодневная маета и заботы, отец только и говорит что о трактире, трезвости и школе, о молотьбе и починке саней, мать полна забот о скотине, о пряже, о детях. Все тот же круг изо дня в день, пока человек не отправится на вечный покой на приходское кладбище. Но где же радость, опьянение, о котором пишет Шиллер:
