Огни нигде не горели. Кречет выскочил из машины, оставил дверцу настежь и побежал к боковому крыльцу. Узорчатые железные перила были выкрашены белой краской. Ступеньки скользкие, совсем заледенели. Тяжело дыша, Кречет застучал в дверь кулаком. Потом вспомнил – у него же свой ключ. Пальцы окоченели, никак не удавалось сунуть ключ в замочную скважину.
Сверху донесся голос. Кто-то его окликнул. Кречет выругался, все-таки воткнул ключ и повернул.
Когда он наконец отворил дверь, к нему уже шла Клара. Полы ее халата развевались. Встрепанные волосы – дыбом, будто от удивления; лицо припухло.
– Что такое? Ты пьян? Что стряслось?
– Он не спит? Скажи ему, пускай сойдет вниз, – сказал Кречет.
– Он думал, бандиты ломятся. Пошел за револьвером. – Клара отошла к лестнице, крикнула наверх: – Это просто Кристофер!
Наверху было тихо. Потом раздались медленные, тяжелые шаги Ревира.
– Не беспокойся, все в порядке, – сказала Клара.
– Нет, пускай он сойдет вниз. Мне надо с ним поговорить.
Клара в недоумении смотрела на сына.
– Что такое?
– Мне надо с ним поговорить. И с тобой тоже. – Его трясло, дрожь не унималась. – Можно сесть вон тут, в кухне. Иди сядь.
– Ты спятил?
– Иди сядь. Прошу тебя.
– Отец решит, что ты…
– Замолчи!
– Да ты с кем разговариваешь?
– Молчи!
Он втолкнул мать в кухню. Клара уставилась на него, глаза сузились, точно у кошки. В темноте подсела к столу. Кречет щелкнул выключателем. Кухня засверкала новеньким светло-зеленым кафелем и стеклянными дверцами буфетов. Старые, ничем не примечательные стены давно уже обшиты полированными деревянными панелями.
– Сойдет он вниз или нет? – сказал Кречет. Сердце стучало как молот. Он все прислушивался к шагам Ревира на черной лестнице.
– Он уже старый. Какого черта тебе от него надо? Ты что, влип в историю, полиция, что ли, за тобой гонится? Или из-за какой-нибудь девки влип? Какая там беда ни есть, мог бы потерпеть до утра.
– Где он?
– Сходи за ним сам, коли он тебе понадобился.
Они ждали. Клара все взглядывала на него и сразу отводила глаза, будто увидала в его лице что-то такое, с чем еще не могла освоиться. Кречет видел – грудь ее часто вздымается, слышал прерывистое, испуганное дыхание. У него тоже неудержимо тряслись руки. Он опустил глаза – с мокрых башмаков на кафельный пол натекла лужица.
– Вот видишь, промочил ноги, теперь расхвораешься, – сказала Клара. Но не только Кречету, ей и самой эти слова показались фальшивыми. А потом она выговорила слабым, мучительно дрогнувшим голо сом:
– Кречет…
– Не называй меня так!
– Что ты хочешь делать?
Кажется, целая вечность прошла, и наконец опять послышались шаги Ревира. Он неуклюже спускался по лестнице, из-за артрита одно колено у него не сгибалось. Кречет ждал, прислушивался и чувствовал, как что-то жжет глаза.
– Кречет… – опять начала было Клара.
– Молчи!
В дверях появился Ревир. Он натянул на себя старый комбинезон для всякой черной работы, штаны линялые, в пятнах. Стал на пороге и посмотрел на Кречета.
– Что такое, чего ты шумишь? – спросил он.
– Иди сюда и молчи! – крикнул Кречет.
Вытащил револьвер и положил подле себя на буфетную стойку. Руки тряслись.
– Что это ты…
– Заткнись! Слышать тебя не могу! – заорал Кречет. – Иди сюда и заткнись!
Старик вошел в кухню. Споткнулся было, но тотчас овладел собой; он не сводил глаз с револьвера под рукой Креста. Клара бессильно откинулась на спинку стула и смотрела в лицо Кречету. Она очень побледнела. Никогда еще Кречет не видел ее такой старой, у него что-то перевернулось внутри, неистово затрепыхалось. Дышать становилось все трудней. Он смотрел на мать и Ревира – у обоих на свету черты лица обозначились резко, грубо, хоть Клара и позаботилась, чтоб свет был мягкий: он таинственно льется из каких-то мерцающих трубок, скрытый за посудными шкафами.
– Мне… – начал Кречет. Голос сорвался, не хватило воздуха. Он положил руку на револьвер. – Мне надо…
Он беспомощно смотрел на них. Проходили секунды; тихонько гудели лампы дневного света. Гудели часы и холодильник.
– Мне надо кое-что тебе объяснить, – сказал Ревиру Кречет.
И опять он стоит и ждет чего-то, и нет у него слов. Голова будто набита жаркой ватой. И губы, кажется, распухли – толстые, непослушные. Наконец он сжал в пальцах револьвер, поднял… так долго надвигалась эта минута.
– Кречет!.. – вскрикнула Клара.
– Тише ты! Не могу я больше, – выговорил он непослушными губами. – Не могу я. Мне… – Он пытался вы прямиться. Так трудно было стать прямо, расправить плечи, казалось, спина вытягивается, весь он становится длинный-длинный; он глубоко вздохнул, и грудь тоже необыкновенно расширилась. – Я вот зачем вернулся, мне надо ему объяснить, что я сделаю. С тобой и с собой, – прибавил он, обращаясь к матери. Клара сидела босая, пальцы ног зябко поджались на кафельном полу. – Пускай знает, почему это я. Тогда он после сможет объяснить.
– Что он сказал? – спросил Ревир.
– Ничего! Он рехнулся! – со злостью сказала Клара.
Она поднялась. Кречет вжался спиной в буфетную стойку. Выставил перед собой револьвер, направил на Клару.
