Его лицо было еще более худым, чем у Лидди, если такое возможно. Да и весь он был просто ходячий скелет. Его пиджак был довольно респектабельным, хоть и грязным, но вот брюки держались на веревке, башмаки развалились, и Мэри видела в них пальцы, лиловые, в гнойниках, а на одном из них не было ногтя. Под глазами Неда были мешки, щеки ввалились. Мэри старалась изо всех сил не показать свой шок.
– Нет, еще нет. Она живая. Нед, дорогой, – прошептала она как можно тише. – Как мне грустно видеть тебя в таком состоянии.
– Я шел из Блэкфрайерс весь день и всю ночь. Я сейчас слабый – приходилось останавливаться и отдыхать – сейчас я не могу долго идти. – Он закашлялся. – У меня боли в груди, но теперь уже стало лучше. – Его глаза лихорадочно блестели.
Мэри смотрела на него сквозь железные узоры.
– Нед, дорогой. Принести тебе еды? – Что еще могла она сделать? Пригласить его в дом? Это был ее христианский долг, а также безумие. – Подожди здесь, я сбегаю в дом за супом…
Но он яростно тряхнул головой:
– Я… я ничего не хочу. Я не хочу навредить ей. Мне надо, чтобы ты передала ей записку. В тот последний раз мы поспорили, потому что она считала, что я не хочу отказываться от моих идей и писать то, что хочет видеть публика. А ведь тогда мы могли бы пожениться и жить вместе. Она… – Тут его сотряс приступ кашля, и он вцепился в железные прутья, чтобы устоять на ногах. Мэри сжала его костлявые руки. Когда он откашлялся, на его грязном носовом платке виднелись капельки крови.
– Ты очень болен, – сказала она. – Ох, Нед…
– Все будет нормально. – Он одарил ее тенью улыбки. – Честное слово, Мэри. Передай ей, что я снова пишу картину. Она будет продана за тысячи гиней, и мы будем богатыми. Ты веришь мне?
Она ласково улыбнулась, словно успокаивая малое дитя.
– Да, Нед.
– Мэри, я говорю правду! Она называется «Соловей», и на ней изображена Лидди – мне не нужны эскизы, все из памяти: она держит механическую птицу, которая поет целый день, они заключены в ловушке комнаты, она и соловей, он в клетке, а она свободная, правда, ее разум благословенно свободный… В последнюю нашу встречу мы говорили о заводных куклах, и это натолкнуло меня на идею – «Император и Соловей», ты знаешь эту историю? – Он снова закашлялся и на этот раз, казалось, не мог остановиться, словно и сам стал механической игрушкой, умевшей повторять только резкие движения.
Мэри, потрясенная, открыла калитку, уже не боясь, что ее увидят. Но он попятился.
– Нет! – воскликнул он, пятясь от нее.
Мэри протянула к нему руку.
– Нед, дорогой, – растерянно сказала она. – Я хочу помочь тебе, но боюсь, что не смогу! Тебе нужен доктор, теплая постель и суп и… и… – Она в отчаянии ломала руки. – Но где же твои друзья? Почему они не помогут тебе? Где Далбитти?
Он остановился и закрыл глаза. Словно маленький мальчик, оставшийся один на свете.
– Далбитти все еще в Германии. Я не могу дергать бедного парня, у него и так много хлопот.
– Далбитти добрый, – возразила Мэри. – Он поможет тебе. Разве вы не обещали помогать друг другу?
Нед улыбнулся, и Мэри узнала в нем прежнего, доброго и страстного Неда.
– Пожалуй, да, пожалуй, я напишу ему, – ответил он. – Он будет рад услышать, что я виделся с тобой, Мэри. Он спрашивает про тебя каждый раз, когда пишет мне. Знаешь, «каштаны и цыпленок» – вот наш сигнал, просьба помочь.
Слегка смутившись, Мэри спросила:
– А где твой отец?
– Увы, отец ужасно болен, бедняга, и его дни сочтены. – Он печально вздохнул. – Ты должна понять одно – я приду за Лидди. Ты передашь ей это? Ты позаботишься о том, чтобы она не умерла? Расскажи ей про соловья… и однажды я приду за ней. Когда… когда поправлюсь.
Она снова протянула к нему руку, но Нед покачал головой.
– Прощай, милая сестра, – пробормотал он, торопливо зашаркал к «Фляжке» и вскоре скрылся из виду.
Мэри повернулась и пошла в дом. На пороге она замерла и оглянулась на цветы. «Я ничего не сорвала для Лидди. Вместо этого я расскажу ей о Неде».
Но тут же она вспомнила желтые белки глаз, ввалившиеся щеки Неда, кровь на платке, его лихорадочное состояние и медленно прикусила кончик пальца. Она поняла, что сестре станет еще хуже, если она расскажет ей подробности своей встречи с Недом: его утверждение, что он снова пишет картину, когда у него нет денег на хлеб, не говоря уж о холсте и красках. Возможно, что и его земные дни уже сочтены.
Скрепя сердце Мэри решила, что ни слова не скажет сестре о Неде. Но будет молиться за него, ведь его душа, несомненно, скоро окажется на небесах. Так она и делала, каждый вечер. Прошло еще шесть месяцев, и от него не было слышно ни слова.
