– Возможно, болезни у нас с тобой разные, зато в конце это означает одно и то же, верно? Наши воспоминания умирают.
Некоторое время мы сидим молча. Потом она произносит:
– В моем возрасте знаешь чего мне хочется? Чтоб я умерла, все еще помня, кто я такая и кем была когда-то.
– Большинство людей просто попросили бы мирной безболезненной смерти. Лучше всего – лечь спать и больше не проснуться.
– Мы не «большинство людей», – возражает она. – Во всяком случае, надеюсь, что я не из них, – она откусывает маленький кусочек лепешки. – А Фредерик знает?
– Я ему рассказала.
Мысленно извиняюсь перед Фредериком за то, что раньше усомнилась в его благоразумии.
– Если мы можем чем-то помочь, ты должна нам сказать.
Эмили дожидается моего согласия, после чего говорит:
– Так ты отыскала все же, где покоится твоя сестра?
– Я поставила надгробие ее душе в храме Гуаньинь[172] на Пенанге.
– Этого вполне достаточно.
– Надгробие – всего лишь кусок дерева.
– Ты так и не разбила сад в ее память?
– Я старалась. Но результаты никогда не доставляли мне радости. Справиться самой мне не хватило умения.
Эмили взяла с блюда еще одну лепешку.
– Могла бы нанять кого-нибудь из Японии.
– Создание сада в память Юн Хонг не сможет уменьшить моей боли. Как и ничто из сделанного мною. Я осознала это.
– Помнишь, как ты приезжала погостить у нас, всю эту пропасть лет тому назад? – Эмили улыбается. – В тебе столько злости сидело. Разумеется, у тебя были веские для того основания. Только я все еще различаю ее в тебе, ту злость. О, прячешь ты ее здорово. И, может, она уже не та, какою была. Не так сильна. Но она сидит в тебе.
Позже, когда мы уходим из «Коптильни», она останавливает меня:
–
– Повидать меня или повидать сад? – спрашиваю.
– Она хочет поговорить с тобой об Аритомо.
– В связи с чем?
– Откуда мне знать? Спроси ее сама,
Мгновенье-другое прикидываю.
– Прекрасно. Передайте ей, пусть приезжает.
Вернувшись через час в Югири, я застаю Тацуджи на
– А я уже собирался в гостиницу возвращаться. Мне нужно поговорить с вами об
– Что это за книжку вы все время читаете?
Выпрямившись, он мнется, потом достает из кармана полотняного пиджака книгу и протягивает ее мне. Я с удивлением взираю на сборник стихов Йейтса[173].
– А вы ожидали чего-то другого? – спрашивает он.
Пожимаю плечами и возвращаю книжку.
– Когда я был молодым, один приятель прочел мне стихотворение Йейтса, – говорит Тацуджи. Чувство утраты в его голосе застарелое, словно оно не покидало его большую часть жизни, и я почему-то поражена сходством этого чувства с моим собственным.
– Пойдемте-ка со мной, – говорю.
Лицо его расцветает, когда он понимает, что я веду его в сад. Листья на клене возле дома ржавеют и осыпаются, ветки просматриваются сквозь редеющую листву. Увожу японца дальше, в чащу деревьев, направляясь по тропинке к водяному колесу. Красные бромелии так и тянутся укрыть своими цветами уступ склона. С самого возвращения в Югири я так и не удосужилась пойти взглянуть на водяное колесо. С облегчением вижу, что оно все еще на месте. Но больше не крутится, больше не молотит воду с монашеской терпеливостью. Стороны колеса, у которого не хватает двух лопастей, обросли лишайником. Водопад сочится тоненькой струйкой, а резервуар забит водорослями, утонувшими листьями и поломанными ветками.
Если такое состояние запущенности и ужасает Тацуджи, то виду он не показывает.
– Дар императора, – возвещает он.
По тому, как он неподвижно замер, подозреваю, что, не будь меня рядом, он бы и поклон этому колесу отвесил.
– Хотел бы я знать, сколько оборотов сделало это колесо с тех пор, как было построено?
– Столько же, сколько Земля сделала вокруг Солнца, – говорю, подтрунивая над ним.
– Императоры и садовники. – Тацуджи качает головой. – А знаете, что случилось с китайским императором после того, как коммунисты взяли власть? Они перевоспитали его. Он окончил свои дни садовником.
Надписи внизу оставшихся лопастей затянуло мхом, от резных текстов остались кусочки, молитвы искажены и ослаблены, и я понимаю: придет день, когда они и вовсе умолкнут.
–
Он сминает лист, и вырвавшийся запах переносит меня обратно к тому первому разу, когда Аритомо привел меня сюда. Беру у Тацуджи смятый лист и глубоко вдыхаю. Мысленно вижу все с полной ясностью: то самое утро. Не забыть бы добавить это к тому, что я уже написала.
– Сегодня утром в вестибюле гостиницы я разговаривал с несколькими путешественниками, – сообщает Тацуджи. – Они ожидали проводника, который должен был показать им тропу, по которой шел Аритомо в тот последний день.
