Былое ощущение брошенности уходило, как вода из пруда, оставляя одну скорбь по Аритомо, по тому, как растрачена была его жизнь, как, впрочем, и моя тоже — на свой собственный лад.
Я больше не хочу разыскивать ни свой лагерь, ни шахту.
Юн Хонг уже больше сорока лет мертва. Розыск места, где ее погребли, не снимет с меня груза вины и не вернет содеянного.
— Ни единому человеку нельзя позволить воспользоваться этим
— Измени сад, — предлагает он. — Удали все, что создал Аритомо. Это сделает наколку бесполезной. Вималя тебе поможет. И я тоже — рабочих подошлю.
— Ты ведь ненавидишь этот сад, да, скажи честно?
Я улыбаюсь ему, и на мгновение тяжесть в моей груди становится не такой давящей.
— Возможно, он всегда был для меня символом того, почему ты так и не ответила на мои чувства, — отвечает Фредерик беспечно, но я с острой болью осознаю: он говорит от страдающего сердца.
— Я дала Юн Хонг три обещания, — говорю. — Я обещала ей, что убегу из лагеря, если представится возможность. И это единственное обещание, которое я сдержала. Я так и не создала сад, который мы вместе видели в воображении. Я так и не высвободила ее душу оттуда, где она была погребена.
Думая над тем, что рассказал мне Тацуджи о «Золотой лилии» и о том, что та сделала со своими рабами, я вижу мысленным взором Юн Хонг и всех узников, затвердевших в глине, как тысячи терракотовых воинов, найденных в усыпальнице какого-то императора на севере Китая, которые оказались погребены под прахом двух тысячелетий.
Фредерик опускается коленями на ковер передо мной, берет мои руки в свои. Я подавляю порыв выдернуть их.
— Ты как-то сказала мне, что Аритомо взял название для павильона у пруда из любимого стихотворения твоей сестры, — говорит он.
— Небесный Чертог, — произношу я.
— Сад в ее честь уже существует, Юн Линь. И существует уже около сорока лет.
Я недоуменно смотрю на него. Он отпускает мои руки, но я не убираю своих с его.
— Мы — единственные уцелевшие после тех испепеляющих дней, — говорит он. — Два последних листочка, все еще держащиеся на ветке и ждущие падения. Ждущие, когда ветер взметнет нас в небеса.
В последний день своего пребывания на Камеронском нагорье Тацуджи приезжает в Югири раньше обычного, привозит с собой материалы для упаковки ксилографий. Я вручаю ему подписанный договор и помогаю обернуть каждую
— Работа в саду, кажется, идет хорошо, — говорит он, когда последняя
— Тут еще многое надо сделать. Но он будет восстановлен таким, каким был когда-то, — говорю, — таким, каким я его помню.
— Ваше
— Я дам вам знать.
Тацуджи достает из своего портфеля книгу стихов Йейтса. Смотрит на нее, потом протягивает мне. Я повожу головой, но он настаивает:
— Прошу вас! Я хочу, чтобы она была у вас.
Я принимаю от него книгу. Такое чувство, что мы знаем друг друга гораздо дольше двух недель, проведенных им тут. Мы похожи: те, кого мы любили, оставили нас, а мы стараемся идти по жизни дальше.
Вот только единственное, чего мы не можем, это — забыть.
Я провожаю его к выходу из сада, минуя Небесный Чертог у берегов пруда Усугумо. У ворот он низко-низко кланяется мне.
— Приезжайте в Кампонг-Пенью навестить меня, когда будет готов мой дом.
Я возвращаю ему поклон.
— Дом на песчаном берегу — и бесконечность времени, — говорю я, зная, что никогда больше не увижу его.
Туман впервые застлал мне глаза, как раз когда я упражнялась в стрельбе из лука. Не было никаких сигналов, никаких предостережений — зрение враз сделалось мутным, будто кто-то невнятно пробурчал слова в пустую стеклянную бутылку. Сжимая лук в пальцах, я отбиваюсь от страха, расползающегося по всему телу. Хочу крикнуть А Чону, позвать на помощь, но не желаю, чтоб кто-то услышал, как паника вопит моим голосом.
Делаю, как он учил меня, поначалу безо всякого успеха. Раз за разом промежуток между каждым натужным вдохом и судорожным выдохом становится протяженнее: низины, отделяющие один горный кряж от следующего. Понемногу паника стихает, и я снова начинаю дышать нормально. Отерев концом рукава выступивший на лбу пот, со стуком опускаю лук на пол. Звук вселяет уверенность.
Деревья шелестят на ветру. Стрелы в стойке-колчане позади меня тихо подрагивают. Еще я слышу, как перемещается гравий на площадке перед стрельбищем: похоже, будто кто-то хрустит пальцами. Вслепую прилаживаю стрелу к тетиве и натягиваю ее, чувствуя, как раздаются ребра. Мысленно вижу мишень, пока жду, когда уляжется ветер. Ощущение спокойствия охватывает меня, и я понимаю, что готова вечно стоять в этой пустоте.
