— Люди полагают, что он пропал всего лишь раз в жизни, но я думаю, что это не так, — говорит Тацуджи. — Он сделал это дважды. В первый раз — когда уехал из Японии до того, как началась война на Тихом океане. Никто не знал, куда он направился и чем с тех пор занимался, пока он не объявился в этих горах.
— Послушайте, сегодня всем известно, что задолго до войны повсюду в Малайе сидели японские шпионы, работавшие портными, фотографами, владевшие небольшими предприятиями. Только ведь они-то жили — в
— И коли уж на то пошло, — добавляю я, — если он по-прежнему работал на Японию, то почему оставался в Малайе еще долго-долго после конца войны? Почему он так и не вернулся на родину?
Тацуджи молчит, его глубокомысленный взгляд говорит мне, что он с разных сторон изучает мои слова.
— Тацуджи, что вы делали на войне?
Мгновенное замешательство.
— Я был в Юго-Восточной Азии.
— Где в Юго-Восточной Азии?
Он переводит взгляд на цаплю, осторожно выбирающую себе путь среди лап лотоса.
— В Малайе.
— В армии? — Голос мой ужесточается. — Или в Кэмпэйтае?
— Я служил в летной части имперского военно-морского флота. Я был летчиком. — Он слегка отстраняется от меня, и я замечаю, как нелегко ему дается самообладание. — Когда начались воздушные налеты на Токио, мой отец перебрался на свою загородную виллу. Я еще учился в академии, готовившей летчиков. Я был единственным ребенком. Мать умерла, когда я был еще мальчишкой. Я приезжал к отцу всякий раз, когда удавалось получить отпуск на несколько дней.
Он закрывает глаза и открывает их мгновение спустя.
— В нескольких милях от нашей виллы располагался трудовой лагерь. Военнопленных свозили со всей Юго-Восточной Азии работать на угольных шахтах за городом. Всякий раз, когда кто-то совершал побег из лагеря, мужчины в деревне создавали поисковые отряды. Однажды на выходные, когда я гостил у отца, я увидел, как они шли — с охотничьими собаками, с палками и всякими сельхозорудиями. Они делали ставки: кто первым отыщет сбежавших заключенных. «Охота на кроликов» — так они это называли. Когда беглецов ловили, их приводили на площадь возле деревенской ратуши и били.
Он смолкает, потом добавляет:
— Однажды я видел, как кучка подростков забила пленника палками до смерти.
Долгое время оба мы храним молчание. Он поворачивается ко мне и отвешивает мне такой глубокий поклон, что, кажется, — вот-вот на ногах не устоит, упадет. Снова выпрямившись, говорит:
— Я прошу прощения за то, что мы с вами сделали. Я глубоко скорблю.
— Ваше извинение лишено смысла, — говорю я, отступая от него на шаг. — Для меня оно не имеет никакой цены.
У него плечи будто сводит. Я жду, что он уйдет от павильона. Но он — вот он: стоит, не двигаясь.
— Мы и понятия не имели, что натворила моя страна. Мы не знали ни о массовых зверствах, ни о лагерях смерти, ни о медицинских экспериментах, проводившихся на живых узниках, ни о женщинах, принуждаемых прислуживать в армейских борделях. Вернувшись домой с войны, я отыскал все, что смог, о том, что мы сделали. Именно тогда у меня появился интерес к нашим преступлениям: хотел заполнить молчание, душившее каждую семью моего поколения.
Продирающий меня до костей холод проникает в кровь: я едва сдерживаюсь, чтобы не потереть руки. Меня грызет что-то сказанное им раньше.
— Те ребята из деревни, — говорю я, глядя ему в самую глубину зрачков, — вы ведь были с ними, когда они истязали узников, так ведь? Вы принимали участие в избиениях.
Тацуджи поворачивается ко мне спиной. Секунду-другую спустя глухо доносится через плечо сказанное им:
— Охота на кроликов.
Начинается слабый дождь, от которого по всей коже пруда побежали мурашки. В ветвях над павильоном какая-то птица знай себе каркает да каркает, повышая голос на три тона. Мне надо рассердиться на Тацуджи. Мне надо попросить его покинуть Югири и никогда больше сюда не возвращаться. К своему удивлению, я испытываю к нему одну только жалость.
Дожди не дали глине, выстилавшей ложе пруда, хорошенько просохнуть, но все же однажды утром Аритомо объявил, что пришло время заполнить пруд.
Мы разровняли последний слой щебня и песка поверх глины: ложе углублялось ближе к шести стоящим камням, которые мы вкопали в центре. За неделю до этого мы направили поток в водосбор рядом с прудом. Орудуя лопатой, я разрушила стенку нижней запруды. Вода хлынула в пруд, собирая воедино уже образовавшиеся в нем лужи. Когда водовороты угомонились, часть неба стала потихоньку воссоздаваться на земле — вода поглощала облака.
— Уровень воды должен быть точь-в-точь, — наставлял Аритомо. — Слишком низко или слишком высоко — и это навредит образу павильона. В нем не будет гармонии с высотой кустарника, высаженного вокруг пруда, или с деревьями позади кустарника, или даже с горами.
— Не уверена, что понимаю.
Взгляд Аритомо перемахнул через пруд.
