— Ты тут много чего изменил, — заметил Магнус, присоединяясь к нам через минуту.
Аритомо отдал поклоны ему и чете Темплеров.
— Надеюсь, вы вполне довольны таким гидом, как Юн Линь.
— Она чудесна, — отозвалась леди Темплер, — такая знающая и увлеченная.
— У меня требовательный учитель, — сказала я, глядя на Аритомо.
— Павильон очарователен, — продолжила леди Темплер. — Вам и в самом деле следует назвать его как-то по-особенному…
— «Небесный Чертог», — произнес Аритомо.
Я удивленно посмотрела на него. Он коротко кивнул мне разок.
— Как это…
— Так вы и есть садовник Хирохито? — спросил Темплер.
— Это было давным-давно, — ответил Аритомо.
Олдрич сам представился Аритомо и прибавил:
— Некие японские гражданские лица разъезжают с паломничеством по стране, посещая места, где их войска воевали против наших ребят.
Свет, казалось, придал остроты взгляду Аритомо.
— Кто они такие?
— Они называют себя «Ассоциация по возврату наших павших героев», или как-то не менее дико пафосно в том же духе, — сообщил Олдрич. — Они запросили полицейское сопровождение для защиты во время своих поездок, но у нас и так не хватает людей, чтобы еще и этим заниматься. С вами они не связывались?
— Я не виделся и не беседовал ни с кем, кто прибыл с моей родины с тех пор, как закончилась война.
— И никогда не бывали на родине?
— Нет.
Верховному комиссару предстояло посетить и другие фермы на нагорье, и леди Темплер отвела нас с Аритомо в сторонку, когда они покидали Югири.
— Почему бы вам не создать сад для нас, мистер Накамура? — она взглянула на него с надеждой. — После того, что мы увидели сегодня утром, лужайки Королевского Дома, где мы живем, кажутся ужасно скучными.
— В данный момент своей жизни я сохраняю интерес только к работе в собственном саду, — ответил Аритомо, его угловатые, резкие слова плотно заполнили пространство между нами, не оставив места ни для чьих попыток убедить его передумать.
— Слыша такое, испытываешь разочарование.
Леди помрачнела, затем с улыбкой обратилась ко мне:
— Но вам-то ничто не помешает устроить для нас сад, не так ли?
— Когда Аритомо решит, что я готова, — ответила я, — ваш сад будет в числе первых, за которые я примусь.
— Я не дам вам забыть об этом обещании, милая девушка, — сказала леди.
И повернулась к Аритомо:
— А вы непременно должны открыть свой сад для публики! Стыд великий — держать нечто, столь прекрасное, только для себя самого!
Я пристально следила за Аритомо. Печаль омрачила его взор.
— Югири навсегда останется личным садом.
Прохлаждаясь на веранде, я все раздумывала, отчего известие о колесящих по стране японцах обеспокоило Аритомо. Я достала свой дневник, полистала страницы, еще раз просматривая газетные вырезки, мельком проглядывая массу сведений, записанных бегло и небрежно. Вдруг из дневника выскользнул голубенький конверт и упал на пол. Я подняла его, оглядела.
Я никогда и никому не говорила об истинной причине: почему я пошла работать в Трибунал по военным преступлениям, даже своему отцу или брату Хоку. Я выискивала сведения, которые позволили бы мне отыскать свой лагерь, и надеялась, что должность помощника научного сотрудника даст мне возможность поговорить с японскими военными преступниками, которых судили в Малайе. Вдобавок я нашла японку, согласившуюся подучить меня языку.
Обычные правила судебной процедуры не очень строго соблюдались во время слушаний по военным преступлениям. Трибунал придавал значение неподтвержденным сведениям, принимал косвенные доказательства и те, что основывались на слухах, если эти сведения давали жертвы японцев. Я опрашивала японских офицеров и протоколировала их показания, но еще и вставляла свои собственные вопросы — о том, не знают ли они чего-либо о моем лагере. Я тщательно следила, чтобы все дела, по которым я работала, были выстроены так, чтобы военные преступники никогда не получали помилования. Мои цепкость и упорство производили впечатление на обвинителей, зато здоровье мое ухудшалось из-за бесконечных проверок любого найденного мною свидетельства и непременного моего участия в каждом допросе, на который я могла попасть. Я убеждала, упрашивала и запугивала пострадавших, не желавших давать показания против японских преступников. На такой работе, естественно, невозможно оставаться беспристрастной. Бывали времена, когда я, вспоминая страх и боль, через которые довелось пройти, не в силах была продолжать читать документы. В таких случаях приходилось заставлять себя продолжать тщательно просеивать сведения в поисках того единственного, что я искала.
Однако ни разу не попалось мне упоминание о лагере, куда заточили нас с Юн Хонг.
Когда я ушла из Трибунала, чтобы готовиться к учебе, то завела дневник. Что-то во мне все еще сохраняло надежду, что я, возможно, найду ответы на свои вопросы.
