Удивительная история про девушку, которая умела видеть и взращивать таланты.
— Что же из этого следует? — Следует жить,
Шить сарафаны и платья из легкого ситца.
— Вы полагаете, все это будет носиться?
— Я полагаю, что все это следует шить.
Ю. Левитанский
…Эрле вошла в Ранницу вместе с рассветом, и спящие стражники на Южной Заставе даже не заметили, как две размытые фигуры проскользнули мимо них. Рассвет шел впереди девушки, ступая по грязной мостовой легко и не оглядываясь, и ночной туман ложился ему на плечи серым зябким плащом. Девушка шла вслед за рассветом — достаточно быстро, чтобы не потерять его из виду, но недостаточно, чтобы догнать. Дома смотрели на нее исподлобья и немного удивленно — по-видимому, они не привыкли, чтобы люди вставали в такую рань, их собственные обитатели все еще спали и проснутся нескоро — а один из домов, с потемневшей от дождей крышей и утопающим в сорняках фундаментом, подмигнул ей звездообразной дыркой в стекле, забитой бурой тряпкой, и приветственно качнул покосившимся ставнем, будто желая спросить, надолго ли она к ним.
— Еще не знаю, — сказала Эрле вслух. — Право же, еще не знаю…
Она никогда не могла заранее определить, сколько времени ей придется провести там, куда ее занес ветер. Порой случалось так, что она подолгу — иногда даже по несколько месяцев — оставалась в забытой Богом и людьми глуши, а порой — что ей приходилось покидать шумный город, едва успев в него войти — и последнее случалось куда чаще, чем первое…
Кривая улочка вывела ее на площадь. А на площади был собор. Тонкий, рвущийся ввысь, неправдоподобно хрупкий шпиль, резные башенки, заостренные узкие окна, круглые разноцветные витражи, похожие на распустившиеся на стене собора огромные цветы — и все это великолепие словно стояло на цыпочках, тянулось вверх, пытаясь коснуться густо-синего рассветного неба, и ждало, что пролетающий мимо ангел подарит ему крылья, чтобы оно смогло улететь к Богу.
От дверей храма спускалась широкая белая лестница в четыре ступеньки. Эрле не сразу заметила, что на ступеньках кто-то стоит. А когда заметила — то уже не обращала внимания ни на что вокруг.
Юноша. Худенький, хрупкий, невысокий. Болезненная бледность лица, заостренные скулы, глаза — синеватые тени. Белая рубашка с широким воротником, но без манжет. Он стоял, странно раскинув руки — ладонями вверх — потом запрокинул голову, так, что золотистые пряди волос скользнули по воротнику — он словно был тем самым пролетающим мимо ангелом, и фигура его напряглась, потянувшись ввысь… И тут Эрле увидела голубей. Белых-белых голубей, они были повсюду — на ступеньках, на мостовой, на плечах юноши — сотни и сотни белых голубей… А потом птицы вдруг взлетели — все разом, словно по команде, и воздух взорвался шуршанием и хлопаньем сотен и сотен белых их крыльев — словно на площади лежало облако и вдруг надумало вернуться домой, в беззвездные выси… И ни юноши, ни собора уже не было видно за улетающими в небо голубями.
А потом все кончилось. Эрле тяжело вздохнула, осознав, что в городе она все-таки задержится. Тонкое, нахмуренное, тусклое с недосыпу солнце раздвинуло сероватый кисейный полог облаков и поднялось над домами, залив площадь и собор красноватыми прохладными лучами. Юноша по-прежнему стоял на ступеньках, и от его головы исходило сияние нестерпимо-синего цвета, глубокого и пугающего, как утренняя небесная лазурь.
