Факелы, которые освещали самые оживлённые перекрёстки, представляли собой полые трубки, вгрызавшиеся почерневшими железными пальцами в пемзовый камень. Из старинных изъязвлённых медных труб с шипением вырывался газ и питал огонь в чашах из пористого камня — пляшущие языки пламени голубовато-зелёного оттенка. Газ поднимался из огромных пещер под городом и распределялся с помощью гигантских клапанов. Заботились о них Серолицые — безмолвные мужчины и женщины, которые, словно призраки, ходили под мощёными улицами города.
Вот уже девять веков дыхание газа питало по крайней мере один из городских кварталов. И хотя иногда пожары в жилых домах разрушали трубы и пламя вздымалось к небесам на сотни футов, Серолицые не сдавались, они затягивали потуже оковы и ставили на колени своего невидимого дракона.
Под крышами скрывался мир, вечно утопающий в голубоватом сиянии. Оно отмечало главные улицы и кривые, узкие переходы рынков. Но в остальных двадцати тысячах переулков города, по которым едва бы проехала и двухколёсная тележка, царила тень, тревожимая лишь случайным факелом горожанина да сферическими фонарями городской стражи.
Днём крыши были ярко освещены жарким солнцем, увешаны трепещущими на ветру с озера знамёнами повседневной жизни. Ночью луна и звёзды освещали мир, затканный паутиной пустых бельевых верёвок и их хаотическими тенями.
Этой ночью среди пеньковых верёвок и призрачных теней скользила одинокая фигура. Вверху серп луны, словно сабля некоего бога, рассекал тонкие облака. Человек был с ног до головы туго замотан в замазанную сажей ткань. Лицо его тоже было скрыто повязкой, оставлявшей только узкую щель для глаз, которые пристально осматривали ближайшие крыши. На груди человека крест-накрест сходились чёрные ремни с кармашками и петлями для орудий его ремесла: мотков медной проволоки, железных напильников, трёх металлических пил, обёрнутых в промасленный пергамент, древесного клея и кубика сала, катушки с рыбацкой леской, а также — под левой рукой — узкого кинжала и метательного ножа.
Кончики мокасин вора были вымочены в смоле. Пересекая плоские крыши, он старался не переносить весь свой вес на носки, чтобы полудюймовый слой липкого дёгтя остался почти нетронутым. Юноша подошёл к краю здания и выглянул. Тремя пролётами ниже угнездился небольшой сад с фонтаном, их тускло освещали четыре газовых фонаря, установленные по углам мощёной террасы. Пурпурный свет отражался в листве и поблёскивал на воде, которая катилась по нескольким каменным ступеням в неглубокий бассейн фонтана. На скамейке у фонтана сидел стражник — спал, положив копьё на колени.
О поместье Д'Арле часто упоминали в разговорах среди даруджистанской знати, особенно в связи с младшей дочерью — девицей на выданье. У юной красавицы было много поклонников, и теперь множество подарков, самоцветов да украшений хранились в её спальне.
И хотя подобные рассказы в высшем свете были так же популярны, как пирожные, мало кто из простолюдинов обращал на них внимание, — если вообще их слышали. Но некоторые слушали очень внимательно, мыслей своих никому не сообщали, но были подозрительно любопытны к подробностям.
Глядя на дремлющего в саду стражника, Крокус Новичок решал, как быть дальше. Прежде всего следовало выяснить, которая из комнат обширного поместья принадлежит девице Д'Арле. Крокус не любил гадать, но давно обнаружил, что в вещах такого сорта его мысли, ведомые одной только интуицией, часто сами находят решение.
Он перевёл взгляд со стражника внизу на стену прямо под ним. Три балкона, но лишь один, слева, был на третьем этаже. Крокус отодвинулся и бесшумно скользнул по крыше, пока не остановился, как ему показалось, точно над балконом, а потом вновь подвинулся к краю и выглянул.
Смола на мокасинах прочно пристала к карнизу. Зацепок для рук было предостаточно, потому что резчик глубоко прошёлся по дереву, а солнце и ветер заставили краску потрескаться. Крокус спустился по одной из колонн, и его ноги коснулись перил балкона там, где те входили в стену. В следующий миг Крокус уже сжался на шлифованных плитках балкона, в тени железного столика и кресла с подушками.
