Катерина подняла распухшие от слез и дыма глаза. Да, это был Пьеро: его слегка удлиненное лицо, его волосы. И шея — прямая и крепкая, как кипарис, поросшая густо у самого ворота. Отец его, старый да Винчи, был тоже заросшим — от шеи до самых лодыжек, как зверь. Она машинально заметила это семейное сходство и тихо ему усмехнулась. Вот жизнь! Дитя на руках ее — от молодого, а слезы в душе — от потери отца его.
— Ты здесь ночевать собираешься, в городе? — спросил он.
— Да, здесь, — отвечала она. — Тут недалеко постоялый есть двор. У спуска к реке. Там и переночую. А завтра обратно.
Сказала и ахнула. Так прозвучало, как будто она собирается жить в его родовом и отеческом доме.
— Деревню-то я продаю, Катерина, — сказал он. — Доходов немного. Один виноградник, и тот…
Она заглянула в лицо ему тем же спокойным, внимательным взглядом, который он, может быть, помнил, а может, забыл.
— Да я только вещи свои соберу, — сказала она.
— А потом?
— Господь все управит.
— Приду к тебе вечером, поговорим, — сказал он. — Сейчас тороплюсь, есть дела.
И быстро ушел, дернув правым плечом.
На постоялом дворе хозяйка, жилистая, с наростом на веке, спросила ее:
— Ну, как там? Ты видела? Всех их пожгли?
— А как же? — сказала она. — Если ведьмы?
— А мне говорили, — шепнула хозяйка, — что взяли не тех. Настоящие ведьмы — они же летают, как галки. Ну вот. Они улетели. А взяли монахиню, она помогала тут многим, лечила, да трех этих мусек, которые в храме затеяли петь непристойную дурость. И нашу Вероньку. А та ведь блаженная. Ее кто ни звал, с тем и шла. Всех любила!
Катерина молчала. Хозяйка взглянула на нее подозрительно.
— Ну, я тебе этого не говорила. Забудь, отдыхай. Вон твой парень проснулся. Могу молочка нацедить, кашки грешневой…
Она покормила ребенка, сама доела остатки. Легла на перину, дитя привалилось к ней, нежное, теплое.
— Сегодня отец твой придет, Леонардо, — вздохнула она.
Он светло улыбнулся.
— Был воин один. Его звали Евстафием. Охотник. Загнал он оленя. И вдруг увидел меж длинных оленьих рогов… — Она замолчала. — Ну, дальше не надо. Ты мал еще, миленький.
— Нет, расскажи. — И он усмехнулся знакомой усмешкой.
— Увидел Спасителя. Светлого, словно небесное солнце. И Он говорит: «Охотник, зачем же ты гонишь меня?»
Ребенок вздохнул глубоко, словно понял. И оба заснули, прижавшись друг к другу.
Во сне она снова вернулась на площадь. Дым был таким плотным, что лица собравшихся едва сквозь его пелену проступали. Так точно, как это бывает на небе, когда в облаках проплывают то старцы, то женщины в локонах и покрывалах, то малые дети. Но в небе они все белы, беззаботны. Плывут и плывут: то ухо свернется на старце, то птицей окажутся, слившись, два юных создания. А здесь, в ее сне, было так, как, наверное, бывает в аду: дым, пламя кровавое сквозь этот дым и лица, расплывшиеся от дыма.
—
Она и проснулась от этого крика.
В дверях стоял Пьеро. Соболий берет ему очень шел.
— На улице дождь. Я промок. Ответь: почему он все спит? И утром он спал. И сейчас.
— Он устал.
Тогда Пьеро сел на кровать и разгладил усы над капризной губой. Она его знала безусым. С усами он был не знаком ей. Чужой человек. И вдруг ее как осенило.
В манускрипте о том, что произошло между ними, написано беспощадно и просто. К сожалению, последние два абзаца оказались не читабельны.
