У въезда в Валь-де-Рей мы наткнулись на заставу и долго объяснялись с вооруженными людьми, пытаясь убедить их, что мы механики и хотим предъявить свое изобретение Парижской академии. На наше счастье, все эти люди торопились на свадьбу приятеля, поэтому нас даже не обыскали.
Мишель нервничал, его рука то и дело тянулась к пистолету, и иногда я начинал всерьез беспокоиться за успех нашего дела.
Стало понятно, что города и крупные селения лучше объезжать стороной.
Я беззлобно подшучивал над Мишелем – при встрече с живыми революционерами его революционный энтузиазм тотчас уступал место страху. Юноша морщился, но не спорил.
Вечером мы остановились на опушке леса, поужинали домашними припасами, провели ночь под телегой, закутавшись в плащи и держа пистолеты наготове.
Мы впервые покинули отчий дом и впервые оказались предоставлены сами себе. Прошлое осталось позади, будущее скрывалось в тумане, нас подстерегали опасности, мы были молоды – сближение наше было неизбежным.
Той ночью Мишель открыл мне, что протекция гражданина Лепелетье нужна ему лишь для того, чтобы занять достойное место среди сторонников революции.
Его кумиром был барон Анахарсис Клоотс, который называл себя оратором рода человеческого и личным врагом Иисуса Христа.
Барон прославился в 1790 году, когда привел в Национальное собрание делегацию из тридцати шести человек – представителей всего человечества – и призвал к мировой революции. Клоотс требовал объявить войну всем европейским державам и не останавливаться, пока не будет создана всемирная республика со столицей в Париже. На эти цели он пожертвовал огромные деньги, Клоотс был очень богат.
Якобинцы называли его безумцем, полагая, что осуществление мечты Клоотса приведет к войне со всей Европой, которой Франция не выдержит, но барон считал Францию расходным материалом и был готов пожертвовать миллионами жизней ради счастья человечества…
– Если взобраться на самую высокую в мире гору, – сказал я, – и крикнуть: «Эй, человечество!» – ни один Адам и ни одна Ева не откликнутся на этот зов…
– В истории бывают минуты, когда стоимость Адама и Евы падает до цены кирпича на строительстве моста в будущее! Пленники неизбежного, мы делаем выбор в пользу необходимости!..
Спорщик из меня всегда был никудышный – я натянул плащ на голову и погрузился в сон.
Путешествие в Париж, казавшееся нам веселым приключением, обернулось настоящим испытанием наших физических и моральных сил.
Только помощью небес можно объяснить тот факт, что мы не сломали ни одной косточки, когда повозка заваливалась набок и мы летели кувырком в канаву.
Только милость Святой Девы помогла нам обойти заслоны и заставы национальных гвардейцев и федератов, стороживших дальние подступы к Парижу.
Только гений папаши Пелетье спас наш механизм от серьезных поломок, позволив вечером 21 января настолько приблизиться к столице, что мы уже начали чуять запах жаркого в кабачках на окраине…
Но тут из темноты на дорогу вышел огромный мужчина в красном колпаке, вскинул ружье и прокричал во всю луженую глотку:
– Именем республики – стоять, сукины дети!
К нему на помощь бежали дружки – кто с ружьем, кто с пикой, кто с саблей.
И мы, грязные, промокшие, продрогшие, невыспавшиеся и голодные, впервые с той ночи, как покинули Гавр, поддались панике.
Мишель выхватил пистолет.
Я схватился за руль, продолжая крутить педали, мой друг пальнул наугад, я пригнулся, повозка вильнула, резко свернула влево, помчалась по полю, сзади раздались выстрелы и крики, Мишель обернулся, чтобы разрядить второй пистолет, но не выстрелил, вскрикнул, мы взлетели на холм, поднажали и помчались вниз, к черневшему вдали лесу, но управлять экипажем уже не могли, и он мчался сам по себе, бросаясь то вправо, то влево, то резко накрениваясь, то взлетая в воздух, пока не врезался в густые заросли и повалился набок, сбросив нас наземь…
Очнулся я в раю.
Белоснежные подушки, простыни, балдахин надо мной, потолок, поблескивающий золотом в свете свечи, горевшей у изголовья, наконец, ангел в простой белой сорочке с глубоким вырезом, отороченным тонким кружевом и бессильным скрыть тяжелые груди.
Ангел был красивой женщиной, которая со знанием дела и любовью обтирала мое просторное тело мягкой тряпицей, смоченной в какой-то ароматической жидкости.
Когда она оперлась коленом о край кровати, чтобы дотянуться до моего лица, я привлек ее к себе и овладел ею, причем с первых же движений стало понятно, что она готова сотрудничать с большим удовольствием и во всеоружии богатого опыта.
Сполна насладившись друг другом, мы лежали бок о бок, держась за руки, и вот тогда только я и спросил:
– Что скрывает твоя маска, прекрасная незнакомка? И где я? Как называется это райское место?
Это была даже не маска, а чехол для носа, державшийся благодаря заушникам из тонкого крученого шелка.
– Следы собачьих зубов, – ответила дама. – Находишься же ты, друг мой, в поместье маркиза де Бриссака, а я – его жена, но можешь звать меня просто Манон…
– Маркиза… – Я был растерян. – А что мой друг? Что с ним?
– Пуля попала ему в голову…
