Множество баночек и хрустальных флаконов в туалетной комнате недвусмысленно свидетельствовали о намерениях госпожи маркизы и ее правах на официального любовника. На табурете возле ванны стоял кувшин с горячей водой, которой я и воспользовался без промедления.
Мой сундук стоял в гардеробной, но одежда была мне не нужна – в шкафах было достаточно камзолов, кафтанов, кюлотов, сорочек, галстуков, плащей и шляп.
Я проверил, на месте ли мои пистолеты и картина: к стыду своему, должен сознаться, что накануне отъезда из Гавра я похитил женский портрет из потайного сейфа папаши Пелетье – уж больно он мне приглянулся. Правда, пришлось его обрезать сверху и по бокам, чтобы удобнее было прятать.
Носовые платки и рубашку с метками М.А. я тщательно изрезал на мелкие кусочки и сжег в камине: моя легенда гласила, что мы уезжали из дома Армана, поэтому моему другу пришлось довольствоваться моим бельем.
Все это заняло несколько минут – я не хотел заставлять маркизу ждать.
На софе был аккуратно разложен костюм художника, как его представляла себе госпожа де Бриссак: короткие атласные панталоны, кушак, просторная рубашка и бархатный берет с павлиньим, черт возьми, пером.
Однако настоящее потрясение ждало меня в покоях маркизы.
Когда Анри распахнул передо мною дверь, я на мгновение зажмурился от яркого света, лившегося со всех сторон. Фонари всех калибров, спермацетовые и восковые свечи, зеркала, искусно расположенные на стенах, потолках и на полу, превратили ночь в летний полдень на берегу моря.
Обнаженная маркиза возлежала на тахте, но слуги, деловито поправлявшие фонари и зеркала, как будто не обращали на нее внимания.
Мне требовалось тонкое белое полотно, чтобы пригасить слишком сильный свет, и полотно тотчас было доставлено и натянуто там, где я указал.
Задув свечу у изголовья тахты, я отпустил слуг.
Манон с интересом наблюдала, как я смешиваю краски, а потом послушно меняла позы, следуя моим приказаниям.
Мне, конечно, недоставало жизненного опыта, чтобы уверенно определить ее возраст. Тридцать пять? Сорок? Пятьдесят? У нее была превосходная кожа, а легкостью движений она могла бы поспорить с подростком.
Небольшие складки на боках и животе я убрал почти сразу, спрятал шрамы на плечах и груди, поправил руки и бедра, основательно проработал шею и, наконец, бережным движением снял с нее маску. Манон вздрогнула, но промолчала – только закрыла глаза.
Вместо носа у нее был ком жеваной плоти.
– Собака, – сказал я. – Ну надо же…
– Собака, – сказала она. – Рядом на полу в лужах крови лежала девушка, загрызенная псами насмерть, а я была голой, мне было шестнадцать, и я была напугана до смерти…
– Маркиз?
– Граф де Мазан получил титул маркиза через три года после этого.
– А девушка?
– Моя сестра. Но хватит об этом. Ты можешь что-нибудь сделать?
– Да, – сказал я, опуская палец в краску. – Молчи и повинуйся.
Это была чрезвычайно трудная задача, но я ее решил.
Около двух часов я обливался потом, сидя на корточках и втирая грунтовку и краску в складки кожи.
Манон вдруг понадобилось по нужде, но я довольно грубо велел ей сходить под себя, она улыбнулась и весело зажурчала, чуть приподняв ножку.
Наконец я выпрямился и потянулся, хрустя суставами.
– Зеркало, – приказала она с закрытыми глазами.
Я поднес зеркало, и она открыла глаза.
– Это надолго?
– Продержится неделю, если умываться с осторожностью и не попадать под дождь.
– И я буду свободна в движениях?
– Да.
– То есть мы можем заниматься любовью, и я могу не беспокоиться за него?
– Помни о нем, когда стоишь на четвереньках лицом к подушке или когда Вакх просит тебя принять позу Ариадны.
Она отбросила зеркало.
Веки ее набухли.
– Только не это! – Я протянул ей платок. – Женские слезы опаснее собак.
Под утро меня разбудил топот ног в коридоре и громкие крики вдали.
Выглянув в окно, я увидел мужчин в черном, бегущих вдогонку за людьми в белых балахонах, которые, кажется, пытались скрыться в глубине парка, там, где алели пасти садовых печей.
Ничего кроме легкого сонного недоумения эта картина у меня не вызвала, а будить расспросами Манон я счел поступком бессердечным: она так крепко спала, подложив сложенные ладони под щеку и выпустив на подбородок тонкую сладкую слюнку…
Завтрак Анри сервировал в моих апартаментах, в гостиной. Расставив приборы, он передал просьбу маркиза, который хотел бы встретиться со мной в библиотеке.
– Видимо, хочет познакомить тебя со старым пердуном Боде, – сказала Манон, которая завтракала в постели. – Этот Боде – незаконный сын де Бриссака-старшего, то есть сводный брат моего мужа. Милый, занудный, но неглупый книжный червь, друг Дидро и один из авторов Энциклопедии. В частности, он написал статью о Дон Жуане. Забавно, да? Но будь настороже – червь хорошо разбирается в людях…
– Мне нечего бояться, – сказал я. – Манон, у вас ведь нет детей…
– Дети от де Бриссака? – Она фыркнула так, что изо рта полетели крошки. – Ты не в своем уме, если считаешь, что я не в своем уме!
– Но ведь были же мужчины, которых ты любила…
