Сады Виверны полностью

– Во всяком случае, – проговорил господин Боде с улыбкой, – наш Томмазо искренне верил в то, о чем писал, поэтому наша критика – критика с позиций разума – проваливается в пустоту, бьет мимо цели. Он жил в ином мире – в мире, где бесы были реальнее китайцев, земля – плоской, а Бог был не идеей, рожденной людьми, но их хлебом, кровью и мочой. – Улыбка на его лице погасла. – Таинство зачатия побуждало людей верить в непорочность Марии, матери Иисуса. Некий римский легионер, мускулистый вонючий красавец по прозвищу Пантера, обрюхатил наивную девочку, а родители выдали ее за старика Иосифа, возможно, посулив ему денег, мешок пшеницы или осла. Соседи, конечно, считали ее дурочкой, но с кем не бывает. Да и старик Иосиф под благовидным предлогом вскоре вместе с женой покинул деревню, сбежав от пересудов. Родился мальчуган со странностями, который положил всю жизнь на то, чтобы люди забыли настоящие обстоятельства его появления на свет, и это ему удалось. Ему удалось перейти границу и остаться в живых, хотя он и погиб на кресте. Фокусами и темными словами он отравил сотни людей, а уж они привлекли на свою сторону миллионы. Новый бог родился не из яйца, не от удара молнии – он вылупился из слова, и слово оказалось таким сильным, что оно, как семя, проросло в душах миллионов. Вот что самое поразительное в этой истории, так это не реальная история глупой девчонки и ее левого сынка, а сила веры, сила небесного огня, в котором сгорела ничтожная земная правда о слабости Марии. Это история о слабости, которая стала повестью о могуществе. – Господин Боде помолчал, словно собираясь с силами. – Как же все эти люди хотели верить в спасение, если готовы были вместе с любовью и красотой принять любой вымысел, порожденный страстью и силой воображения. И какой силой! Какой невероятной мощью! Этот вымысел преобразил историю, отменив прежнюю реальность и породив новый мир. Этот мир давно стряхнул с себя шелуху наивных фантазий, он много раз обновился, вырос, повзрослел и не нуждается более в помочах Бога, Церкви и кюре, а Иисус стал лишь одним из нас, хотя все же – одним из нас… но и в этом новом мире на небесах по-прежнему горит звезда Иисуса… и пусть она уже давно светит, но не греет, но ведь горит, горит, освещая наш путь и напоминая, что огонь истории чист, это мы смердим, дымясь и корчась…

Господин Боде вдруг умолк, поник, съежился.

– Боже, Огюст, – прошептала Манон, – дорогой мой Огюст…

– Друг мой… – Маркиз поднялся из-за стола, взял Боде под локоть. – Давай-ка я провожу тебя, дружище…

– Господин д’Анжи, – надтреснутым голосом проговорил Боде, – я не ответил на ваш вопрос о Джованни Кавальери, но, надеюсь, вы поймете и простите меня…

– Вы исчерпывающе ответили на мой вопрос, господин Боде, – сказал я с поклоном, – просто вы нашли ответ там, где я не разглядел вопроса.

Когда за ними закрылась дверь, я спросил:

– Чем он мучается? Какие призраки терзают господина Боде?

– Тебе мало меня? – капризно спросила Манон.

Я поперхнулся.

– О, прости! Но почему ты в маске?

– Сегодня мы встречаемся с людьми, которые никогда не видели меня без нее, и, явись я без маски, все внимание обратится на меня, а этого не нужно.

Манон подошла ко мне и подставила щеку для поцелуя.

– Надеюсь под утро тебя разбудить, дружок…

– От тебя пахнет кровью, – сказал я, нежно целуя ее. – Не твоей кровью.

– Всякий раз поражаюсь твоему вампирскому нюху!

– Увы. – Я склонился к ее груди. – Пахнет колье.

– А ведь меня уверяли, что его тщательно вымыли. – Она вздохнула. – Но не будем об этом.

Я согнулся в поклоне и не выпрямлялся, пока она шуршала юбками, направляясь к двери и волоча за собой запах чужой крови.

День выдался нелегким – с самого утра мне пришлось быть начеку, чтобы не попасть впросак и не выглядеть дураком. Это потребовало напряжения всех физических и хуже того – умственных сил, избытка которых у меня не было от природы. Но, кажется, я выдержал первое испытание. Мне даже удалось в разговоре к месту ввернуть несколько латинских выражений, валявшихся в каких-то пыльных чуланах памяти, за что я себя особенно хвалил.

Лежа в постели, я перебирал события истекшего дня.

Люди в черном, преследующие людей в белом; подземелье с бутылями, в которых заключены полуживые-полумертвые мужчины; разговор в библиотеке о судьбе Томмазо, а потом лекция господина Боде о Дон Жуане; хмурые итальянцы, жалующиеся на мусор, который долго и плохо горит; загадочный Минотавр с его страхами и ливрами; поэма библиотекаря об Иисусе и силе Его вымысла; колье Манон… колье, пахнущее кровью…

Внезапно в мою дремоту вторгся звук, донесшийся из гардеробной.

Схватив со столика заряженный пистолет, я зажег свечу от лампады и толкнул ногой дверь.

Запах зверя, встревоживший меня днем, в гардеробной был сильным, резким.

Подняв свечу повыше, я увидел девушку в белой сорочке до пят, замершую у открытой дверцы шкафа, и навел на нее пистолет.

Она сделала шаг ко мне, рухнула на колени, опустила голову и сложила ладони, как на молитве.

– Милосердия, – прошептала она, – не убивайте меня, господин д’Анжи…