— Но у нас слишком мало солдат, и они не умеют воевать. Мы ведь не пехота. Можем потерять всех, а потом темные нападут на наш танк. Господин советник, может, все же дождемся помощи?
— Эттис, вы — остолоп! Откуда здесь возьмется помощь?!
— Мы знаем название деревни, да и вершины видны иногда — к ним можно кое-как привязаться. Так что определить, где находимся, сумеем. А потом свяжемся со штабом отряда по радио — в танке есть рация. Только антенну надо растянуть.
Граций мысленно признал, что капитан не столь уж туп, но вслух этого говорить не стал:
— Да, так и сделайте. И побыстрее. Передайте мой приказ — всех драгун как можно скорее гнать сюда. Обложим склон понизу, чтобы беглецы не могли спуститься, и потом пехотой выдавим их к вершинам. Там, без укрытия деревьев, им не спрятаться. И собак пусть найдут, и следопытов тоже надо.
Эттис начал раздавать приказания, а Граций, вспомнив о странных словах женщины, решил, наконец, узнать, что она имела в виду.
Увы — не узнал. Темнобожник, столь нагло стрелявший из винтовки Энжера, не все пули выпустил по броне танка. Одна нашла живую цель. Видимо, женщину ранило в голову или грудь — все остальное было укрыто за башней. Упав, она не успела отползти к обочине: дракон, скользя назад, перемешал ее тело с глиной. Из грязи торчало только несколько лохмотьев и часть руки.
Жаль, теперь Граций никогда не узнает тайны ее слов.
Не страшно — главное, он почти настиг добычу. До нее рукой подать. И он не позволит им оторваться — в этих горах принц Аттор найдет свою смерть.
Советник подкинул на ладони изящную печатку. Улыбнулся. Знакомый рисунок — он такой уже видел. На обрывках книги, найденных в Цитадели: печать императорской библиотеки. Теперь сомнений нет — спасибо этой странной женщине. Он точно знает, что эти беглецы именно те, кто ему нужен. Он вызовет подкрепления — обложит этот хребет тройной цепью со всех сторон. Немного подождать, и миссия будет выполнена.
Граций еще ничего не знал о Шарке Датоне.
По правде сказать, о Шарке Даттоне до вчерашнего дня вообще мало кто слышал. Он был, мягко говоря, незнаменит. И шансов стать знаменитым у него было немного.
Шарк был ткачом. Его отец тоже был ткачом. И дед. И прадед. И прапрадед. Если бы кому-то пришло в голову составить генеалогическое дерево его семьи, то все оно состояло бы исключительно из ткачей. В семейном предании говорилось, что первый предок Шарка, выращенный богами в морской колыбели, еще до выхода на сушу научился делать ткань из водорослей. И хотя деревенский жрец считал это чепухой, граничащей с ересью, в глубине души он сам подозревал, что так все и было.
Ткацкое ремесло было неотделимо от жизни этих простых людей.
Шарка угораздило родиться в деревне, населенной ткачами. Здесь никто не сеял зерна — половина жителей сучила пряжу, вторая половина ткала сукно. Аналогичным делом занимались жители всех окрестных деревень, а чуть дальше начинались необъятные пастбища, освоенные овцеводами. Десятки тысяч людей веками занимались превращением грязной шерсти в качественную ткань. Это было выгодно всем: хватало и лордам, и крестьянам.
А затем появился Энжер.
Бесспорно, как человек он очень велик — без него не стоило и надеяться на избавление от тирании темной Династии. Остров, на котором проживал Шарк и его семейство, один из первых сбросил с себя оковы. Для крестьян это означало избавление от императорской десятины — этот налог исчез вместе с северным наместником. Но недолго радовались ткачи: на его смену пришла военная подать. А куда деваться — борьба с темнобожниками предстояла долгая и дорогостоящая, и оплачивать ее, само особой, приходилось простому люду.
Императорскую десятину сменили на восьмипроцентную военную подать. Итого: выгода для ткачей составила два процента.
Негусто, но хоть что-то.
Недолго им довелось радоваться скромному увеличению личных доходов. Король посчитал, что семейства лордов страдают от войны больше простолюдинов — офицеры ведь служили до глубокой старости, а рекруты не более пятнадцати лет. Для обеспечения офицерского состава ввели подушную подать, причем лордам, в чьих семьях имелись военнослужащие, дозволялось оставлять ее в семейной казне.
Ткачи затянули пояса потуже и стали вспоминать времена императорской десятины с некоторой долей симпатии.
Но это было лишь началом того, что привело семью Шарка и множество других семей к краху.
Появились машины.
Нет, не те боевые машины, что сокрушили военную мощь северных владык бронированными кулаками танковых атак. И не испускающие пар котлы, колесящие по деревянным рельсам. Тогда, на заре того, что Энжер называл «молниеносным прогрессом» или «промышленной революцией», ничего подобного еще не было.
Первую машину в край ткачей привез молодой лорд Маррвел. Как и все юнцы, он с идиотским восторгом относился к новшествам иномирянина и стал первым вестником беды.
Машина работала от водяного колеса. Она не испускала клубов пара и вообще не выглядела угрожающе. Никто не понял, чем она угрожает, иначе бы ее разбили в щепки сразу, не дав собрать.
Машина сучила нитки.
