— «Сага» была моим единственным шансом, такой только раз в жизни выпадает! Случилось это не вовремя, вот и все. Могла бы и понять! Проявить хоть чуточку терпения. А ты вместо этого потихоньку смылась в Крёз, в самую глухомань, просто по-свински!
— Это не единственная причина, Марко. Есть еще и… вот это.
Она достает из шкафа сценарий пятой серии «Саги» и протягивает мне.
— Тебя послушать, так ты восьмое чудо света творил. Это валялось на постели, я из любопытства заглянула.
— ?..
— Двадцать первая сцена.
Пролистываю половину страниц, руки потеют все больше и больше… Двадцать первая сцена… Двадцать первая сцена… что же там могло быть такого, в этой чертовой двадцать первой сцене, будь она неладна?
Гостиная Френелей. Павильон. День.
Джонас. Скажите, мадам Френель, Камилла всегда была такой?
Мари. Вы хотите сказать, такой грустной, такой скованной? Нет. Девочкой она была полна жизни, непоседой, шалуньей…
Джонас. Я все сделаю, лишь бы она стала прежней.
Мари. Вы очень милый, Джонас, но если хотите знать мое мнение, я вам скажу, что вернуло бы ей утраченные силы и жизнерадостность.
Джонас. Прекрасно. И что же это?
Мари…Ребенок.
Джонас. Я так влюблен в вашу дочь, что она могла бы потребовать от меня что угодно… Чтобы я забросил к черту карьеру полицейского и стал уголовником. Чтобы ударился в запой вслед за отцом. Выкопал из могилы и оживил Шопенгауэра, чтобы выбить из него признание, что он ошибался. Пустил себе пулю в лоб, чтобы показать, что в смерти нет ничего особенного. Она бы могла потребовать от меня и большего. Но только не ребенка!
Джонас. Пусть другой подарит ей ребенка, если это сделает ее наконец счастливой, но я этого никогда не смогу. Мне отвратительна даже мысль, что от моей плоти может произойти живое существо. Я хочу, чтобы после меня все кончилось, хочу быть последним, не хочу выпускать в этот мир маленькое существо, которое будет мучиться всю свою жизнь и сдохнет в конце концов. Не хочу тревожиться за него, мне и своих забот хватает. А вдруг я его так и не полюблю? Вы считаете, что любовь возникает сама собой? Я слишком боюсь, что возненавижу его, как только он появится, и заставлю заплатить за то, что затесался между мной и автотрассой, по которой я хочу протащиться со скоростью две мили в час. Произвести на свет ребенка?.. Если бы я думал, что у этого мира еще есть шанс, я бы не стал полицейским. Мне незачем себя продолжать. У меня никогда не будет ребенка.
Я закрываю рукопись и смотрю на Шарлотту — еще более красивую, чем когда-либо.
— Какой он, этот малыш?
Луи.
Луи еще жив.
Старик…
