— Дай-ка взглянуть…
Лине, «охотнице за головами», непросто будет отыскать малого, чье лицо внушает одновременно и страх, и отраду. Уже когда они отправились искать Существо в каком-то актерском фаланстере в Венгрии, неразберихи хватило. В конце концов, пускай выкручивается. По крайней мере, у ее посланцев будет шанс оправдать свою зарплату.
— Кстати, по поводу проб, — говорит Жером. — Им надо подобрать кого-нибудь на роль Дюны.
— Напомни нам, кто такая Дюна.
— Девица, сбежавшая из секты варварийцев. Лет двадцать пять — тридцать, скорее хорошенькая, это все.
— Все? — переспрашивает Матильда. — Вы создаете героиню, и все, что вам приходит на ум, это смазливая двадцатипятилетняя девица?
— Насчет девчонок он никогда не был особенно силен, — усмехается Тристан. — Робеет, несмотря на все свои замашки. Подростком пытался заманить их домой, обещая показать «человекоматраса». Помнишь ту рыжую?
— Ты не обязан рассказывать, — бормочет пунцовый Жером.
— А догадайтесь, кто был этим «человекоматрасом»?
— Когда я описываю какого-нибудь красавца, — говорит Матильда, — то перебираю осколки былых эротических фантазий. От соседа по площадке до голливудской звезды.
— Неужели тебе ни одна актриса не нравится? Они ведь вроде толпами рвутся в «Сагу».
— Пф!..
— В таком случае надо ее придумать с ног до головы, — говорит Луи. — Опиши нам свой женский идеал.
Любо-дорого смотреть, как он ломает пальцы, уставившись на свои тенниски. Он, подкалывающий меня всякий раз, когда по коридору проходит какая-нибудь девица. Он, для которого женские персонажи не более чем «отдых воина», если сами не являются этакими Рэмбо в ажурных чулках. Через пару минут узнаем, что он на редкость сентиментален.
— Хватит на меня так пялиться. Я никогда об этом не думал…
— Брюнетка, блондинка?
— …
— Рыжая? — спрашивает Тристан, веселясь от души.
— Скорее… брюнетка. Волосы длинные и прямые, как проволока.
— Глаза?
— Глаза у нее должны быть ярко-голубые, а кожа матовая, с медным отливом, как у индианки племени зуни, и еще…
— Что еще?
— Улыбка неуловимая, как у гейши. Ноги длиннющие, а грудь поскромнее. Но тоже с медным отливом. Грудь, я хочу сказать.
— А в психологическом плане? Несносная очаровашка?
— Роковая змея?
— Ничего подобного. Малейший из ее жестов создает впечатление безмятежности, она вся как открытая книга, а смех льется ручейком.
— Какие-нибудь особые наклонности?
— То есть?
— Ну, не знаю, что угодно, теннис там, чечетка, тарзанка…
— Она должна говорить на куче языков, мне нравится, когда женщины болтают на куче языков. Но в ее французском чувствуется легчайший акцент. В особых случаях она непонятно почему переходит на японский. Иногда цитирует Шекспира в подлиннике. И кроме всего прочего, умеет метать бумеранг…
Старик нарушает деликатное молчание, вырвав страничку из своего блокнота.
— Кажется, ничего не пропустил. Посмотрим, сколько времени им понадобится, чтобы найти Дюну.
— Она же не существует! — вопит Жером.
— Лина разошлет своих подручных по всему свету и даст объявления на всех пяти континентах, но нам ее добудут!
Старик прав. Пока у нас есть такие возможности, надо ими пользоваться. Двадцать первого июня нас вышвырнут вон, но до тех пор они у нас еще попляшут!
— Мне сорок лет, — говорит Матильда. — То есть пришлось дожить до сорока, чтобы найти кого-то, кто удовлетворит любой мой каприз. Его зовут Сегюре, и я оберу его до нитки, как танцовщица своего любовника-банкира.
Я всем наливаю по кругу перцовки, и мы чокаемся за эту Дюну, на которую нам не терпится взглянуть. Жером пожимает плечами, думая, что Луи с самого начала над ним подшутил. Матильда смотрит на часы и убегает первая. Тристан берется за свои костыли, собираясь на вечернюю прогулку в монтажную. Старик спрашивает, можно ли ему с ним, дескать, хочется взглянуть на работу Уильяма.
— Поможете открывать двери, — говорит Тристан, улыбаясь.
Оба исчезают. Ищу повсюду бутылку водки, Жером споласкивает стаканы. Вдруг включается факс, а нам в этот час ни на какую добрую весть надеяться не стоит.
— Если это опять глупости насчет срочных переделок, то пусть этот говнюк Сегюре своим факсом подотрется.
Он отрывает бумажку и читает. Опасаюсь худшего.
— Они устраивают вечеринку на студии.
— Когда?
— Сегодня вечером.
— Мило. Предупреждают в последнюю минуту.
— Пристегнули день рождения Джонаса к окончанию съемок шестьдесят седьмой серии.
— Тебя это соблазняет?
— Мы же никого не знаем. На кого мы там будем похожи?
В такси, отвозившем меня домой, а Жерома обратно в контору, мы задумчиво молчали, пьяные от шампанского. Сегюре прошмыгнул мимо нас, даже не заметив. Никто нас не узнал, никто не спросил, что мы там делаем, никто не сказал ни словечка.
— Та, что играет Эвелину, ничего себе.
