Мой почтовый ящик разнесли в щепки, так что почтальон попросту вываливает мои два каждодневных мешка оскорблений прямо на пол в вестибюле. Письмами усыпано все, их топчут, рвут, и, когда я не выхожу из дома дня два подряд, консьержка выбрасывает все чохом в мусорный контейнер. Если и затерялась в этом потоке брани и смертельных угроз записка от Шарлотты, мне ее нипочем не найти. Как-то раз, мимоходом, я взял из любопытства пару писем. «Дорогой сценаристишка говенный, пишу не от своего имени, сам-то я гораздо выше этого, но обижать детей — подлейшее дело» и так далее, «Мсье, тому, в чем вы повинны, даже названия не подобрать. Вы наверняка не читали „Божественную комедию“ Данте, ну так знайте, что девятый круг ада — как раз для таких, как вы…» В сегодняшней куче мое внимание сразу привлекает один конверт. Верчу его в руках, не веря своим глазам, однако, нет, это не сон, я и вправду знаменитость. Письмо дошло ко мне без всякого адреса, просто с надписью: «Париж, последнему сценаристу „Саги“, который еще не сбежал из страны». Даже Дед Мороз не удостаивается подобной заботы от служащих почтового ведомства. Но вскрывать его некогда, я слышу, как консьержка скрипит своей дверью, и покидаю вестибюль, уже зная, что меня ждет на тротуаре.
В первые дни я думал, что это какое-то совпадение. Но потом, со временем, вынужден был признать очевидное. У входа в мой дом установилась вполне парижская традиция, скоро она станет туристической достопримечательностью, и на мою улицу будут ходить, как на Пер-Лашез. Тротуар у дома 188 по улице Пуассоньер стал кладбищем телевизоров. Ночной прилив приносит сюда десятки этих раздолбанных ящиков и выплескивает в сточную канаву. Их тут везде полно, штабелями перед входом или просто навалом у стен. Это как анекдоты и слухи — никому не известно, откуда они берутся, но распространяются быстрее вируса. Кажется, об этом даже сообщали в региональных новостях. Издалека это можно принять за произведение современного искусства, вблизи за свалку, но, если подналечь на символизм, можно увидеть в этом и некий упадочнически-электронно-лучевой мавзолей, монумент, воздвигнутый в честь «Саги». Бомжи и барахольщики всех мастей выковыривают оттуда детали, и их движения напоминают странный балет, где мне отведена роль мелкого призрака, вынужденного красться ранним утром вдоль стен. Коли пишешь всякую жуть, она с тобой в конце концов и случается.
Сворачиваю за угол в свете нарождающегося дня.
Никого.
В конце концов, что такое один квартал, один убогий парижский квартал, когда эту треклятую «Сагу» передают по всей Европе благодаря спутниковому телевидению?
Спускаюсь в метро, направление — площадь Согласия. Не зная, как убить время до встречи, присаживаюсь у решетки сада Тюильри.
Никогда мне так не хотелось поговорить с кем-нибудь. С кем угодно. Хоть с первым встречным.
С тех пор как я появляюсь дома только в надежде найти там какой-нибудь знак от Шарлотты, мобильный телефон стал для меня повседневной необходимостью. Ценный предмет при кочевой жизни, он дает бродяге иллюзию связи с другими. В моем случае это и впрямь не более чем иллюзия. Разве что анонимные звонки стали реже.
Не знаю, кому позвонить.
