Я редко беспокоюсь, если меня принимают за идиота, но только не в тех случаях, когда позарез надо отыскать женщину, которой мне не хватает больше всего на свете. Так вот она, эта пресловутая «руководительница проекта». По телефону она была гораздо язвительней, но, с тех пор как я предстал здесь воочию, отделенный от нее лишь коммутатором, с почерневшей, небритой рожей и в мятых шмотках, иронии в ее тоне поубавилось. Чую в этом помещении запах строгих предписаний, еще немного, почуял бы тут и собственную нежелательность, если бы не это назойливое любопытство, преследующее меня с того незабвенного июньского вечера. Телефонистка поедает меня глазами, на какой-то миг мне даже показалось, что я ей нравлюсь, но в ее взгляде читается все то же самое «это он, это он», из-за которого у меня постоянное впечатление, что речь не обо мне. Сослуживицы Шарлотты держатся наверху, выстроившись в ряд на галерее из стекла и металла.
— Вы не могли бы дать мне ее тамошний адрес?
— Шарлотта очень автономна. Она вполне может вот так исчезнуть, без всякого предупреждения.
И это она говорит мне, дура!
— Если вы мне дадите заглянуть в ее стол, я, может, найду номер телефона или еще что-нибудь.
— С какой это стати? Кто вы такой?
Эта бабенка все выводит, и выводит, и выводит меня из себя.
— Госпожа руководительница проекта, должен вас предостеречь. Быть может, Шарлотта мертва. Или же в опасности, в каком-нибудь сыром подвале. Ждет, что коллеги что-нибудь предпримут, но ее непосредственной начальнице на нее плевать. Когда найдут ее труп, начнется следствие, вас будут допрашивать, и все это вам будет нелегко объяснить. Вам грозит от двух до четырех лет строгого режима. Будете видеться со своими детьми раз в неделю, в тюрьме Флёри-Мерожис. Знаете, там для свиданий уже нет решеток. Все говорят через стекло, вы их даже поцеловать не сможете. А ваш муж? Думаете, ему хватит терпения вас дождаться? Вначале он начнет пить, чтобы утопить свой стыд, но вскоре станет мучиться от одиночества. Это ведь так по-человечески. Представьте у себя дома целый выводок нянечек и всех ваших отзывчивых подруг, готовых его утешить. Мужчина, брошенный женой, с двумя малолетними детьми на руках, растопит любое сердце.
— Я знаю, у вас работа такая, но мне некогда выслушивать весь этот вздор. Если Шарлотта даст о себе знать, я сообщу ей, что вы заходили. А теперь попрошу вас покинуть помещение и больше сюда не являться.
Может, Шарлотта здесь, прячется где-нибудь, красная от смущения. Отказываюсь уходить и хватаю начальницу за руку, не грубо, но достаточно крепко, чтобы та сказала телефонистке:
— Мирей, вызовите охрану.
— Это серьезнее, чем вы думаете, дайте мне войти, пожалуйста.
— Отпустите!
Одна из девиц взвизгнула. Два типа в синих комбинезонах сцапали меня за руки и потащили к выходу. Я попробовал упираться, но им только того и надо было. Должно быть, они здорово тут скучают, в этих современных деловых зданиях.
Жюльетта дома одна. Чарли увез детей к бабушке с дедушкой до середины августа, но она к ним присоединится только через неделю. Предлагает мне пообедать, но я отказываюсь и продолжаю стоять в прихожей.
— Ближайшей подруге говорят все.
— Ошибаешься, Марко. В последние недели, когда вы были вместе, она мне уже ничего не рассказывала. Я не знаю даже, почему она от тебя ушла.
— Так она от меня ушла?
— Сколько времени ты ее не видел?
— Больше шести месяцев.
— …
— Скажи мне, где она.
— Если бы знала, сказала бы сразу, не люблю смотреть, как люди мучаются, особенно такие парни, как ты. Надо все же заметить, что твой дурацкий сериал мало что уладил.
— Почему это он дурацкий?
— До тебя так и не дошло. Вначале мы все, твои друзья, так тобой гордились…
— Только не ты. Слушай, я ведь подыхаю.
— А ты хотел бы, чтобы тебя любили? Хотел бы, чтобы Шарлотта любила типа с такой кашей в голове? И ты предлагал ей такое? Такой взгляд на мир?
— Да это же все выдумки! Всего лишь вымысел. Жизнь не такая, люди так не живут, таких, как в «Саге», в настоящей жизни не встретишь, и мне уже осточертело твердить все эти унылые банальности! Осточертело! Распинаюсь тут, у тебя в прихожей, как не знаю кто!
Молчание. Но не как в шведском кино. Скорее, это длинная немая фраза, своего рода невысказанность, которая не торопится, чтобы ее выслушали.
— Можно мне сегодня здесь переночевать?
— ?..
— Чарли ничего не узнает.
Вопреки всякому ожиданию, она смеется. Вполне здравым смехом.
— Дверь у тебя перед носом я не захлопну, но не уверена, что это хорошая идея.
Конечно, она права. Целую ее в обе щеки. Долго.
Снова оказываюсь на улице, загнанный зверь, предоставленный самому себе в мире, где перемешались глупости, которые видишь по телевизору, и реальная жизнь. Еще чуть-чуть, и мне захочется устроиться за краешком стола и переписать его заново, этот мир.
Мир. Натура. День.
