— Бедняжка, бедный напуганный, мокрый мой бедняжка, ты хочешь кушать? Хочешь я тебя покормлю, а потом поспишь у камина? Ты же не виноват, что уродец, правда? — Она слегка ослабила хватку и обняла зверька, хотя того по-прежнему била дрожь. — Несчастный ты, заблудившийся бедняжка, как и все мы, — шептала она.
Вот так Малелеил и явился в замок Бельфлер — Лея спасла его. Она отнесла его в кухню, где в камине пылал огонь, и накормила: молоком, шкварками со сковороды, кожицей от ветчины, куриными костями — он проглотил все это без разбору, дрожа, по-крысиному зыркая запавшими глазами, вертя угловатой костистой головой. Нелепый хвост-веревочка тянулся за ним по полу. Потом Лея вытерла его большим полотенцем, приговаривая:
— Ну вот, вот ты и согреешься, здесь ты в безопасности, никто тебя не обидит, — на мужа и мать, умолявших ее обработать царапины, она не обращала внимания.
Гидеон смотрел на блестящие капельки крови, и сердце у него разрывалось, глаза заволакивало черной пеленой, а чувства — о, каким жалким он чувствовал себя! Казалось, будто душа вот-вот покинет его тело! Да, ведь его прекрасная юная супруга, его двоюродная сестра Лея, мать их близнецов, женщина, любовь к которой была почти невыносимой, отказывалась ему повиноваться. Перед ним благоговеют все жители долины Нотога, ни один мужчина здесь не посмел бы возразить ему, зато его жена его собственная жена! — ни во что его не ставит. И что ему делать? Он любил ее, любил до отчаянья, и, если бы это хоть что-то могло изменить, Гидеон тотчас вырвал бы у нее тощего, дрожащего Малелеила и одной левой свернул ему шею — и тот, поглядывая на Гидеона сквозь серебристо-белые ресницы, наверняка это почувствовал.
— Лея, иди спать, — устало проговорил Гидеон.
Остальные разошлись, и в дом вернулась тишина. Даже буря стихла. Неужели скоро рассвет? Довольно прикрыв глаза, Лея потянулась, и ее тело по-русалочьи выгнулось. Про Гидеона она будто забыла. У ее ног, на каменной плите возле камина, несчастное создание наконец-то заснуло.
— Пойдем спать, — Гидеон взял ее за руку.
Лея не противилась. Стыдливо запахнув на груди порванный, окровавленный халат, она повернулась к мужу, словно желая уткнуться ему в плечо.
— Ты, должно быть, очень устала, — проговорил он.
— Это ты, должно быть, устал, — нежно откликнулась она.
Утром, спустившись на кухню и взглянув на спящее у камина животное — взглянув лишь мельком, — Эдна, ахнув, побежала к хозяйке. Измученное, жалкое, похожее на крысу существо исчезло, а вместо него возле камина спал кот изумительной красоты. У него была шубка медно-рыжего цвета, мягкая и пушистая, изящный хвост, похожий на плюмаж, а длинные серебристые усы буквально искрились от удовольствия.
— Малелеил, — Лея тотчас же придумала ему имя, сама удивившись не слыханному прежде сочетанию звуков. Но она почему-то угадала, да, угадала — словно какой-то дух нашептал ей на ухо. (Позже, узнав, что оно библейское, Лея даже засомневалась, что это имя ему подходит. Лея была из тех Бельфлёров, кто гордился своим незнанием Библии.) — Малелеил, — прошептала она, — ну разве ты не красавец…
Кот с наслаждением прищурился, открыл глаза — прозрачные, точно схваченные морозом овалы, прорезанные черной вертикальной щелью, и вальяжно, одобрительно забулькал, словно узнав ее. Разумеется, он ее узнал.
— Малелеил!..
Потеряв голову от восхищения, Лея опустилась рядом с ним на колени. Она протянула руку, чтобы погладить его по голове, но кот насторожился — уши у него дернулись, и Лея решила повременить.
— Ну какой же ты красавец, — шепнула она, любуясь им. — А скоро и все остальные тебя увидят!
Она велела Эдне согреть ему молока — хотя нет, не молока, а сливок, Малелеил будет питаться сливками. Она сама поднесла ему щербатую чашку севрского фарфора. В конце концов кот позволил Лее погладить его; сперва он был насторожен, но затем проникся к ней доверием (ох, а вдруг это дикое существо набросится на нее, как однажды в детстве — она была шумливой девчонкой, — кинулся старый подслеповатый охотничий пес? Вдруг кот разъярится, и вопьется в нее когтями, и примется рвать ей кожу своими зубищами! Но Лея была с радостью готова рискнуть, и кровь в ее венах пульсировала от безумного предвкушения). Она гладила его по шелковистой спинке, даже почесала ему за ушами и под подбородком, вытащила из его шерсти семена крапивы — с полдюжины — и пришла в восторг от внезапно раздавшегося мурлыканья, гортанного, похожего на шорох, исходящего из самой глубины глотки. Какой красавец! Какое восхитительное существо! Когда все остальные увидят его, как они поразятся! Кот долакал сливки, и Лея вскочила, чтобы найти ему еще что-нибудь — холодный ростбиф, куриную ножку, — и кот проглотил предложенное с разборчивой жадностью, надо признать, очаровательной. Шерсть на его великолепном хвосте играла всевозможными цветами и оттенками — бронзовым, шафрановым, сизым, черным, белым, серебристым, — а сам хвост медленно поднимался, пока не вытянулся вертикально, подрагивая от удовольствия.
