Поцелуем желая наградить бесстрашные губы… нет, наградить те суровые губы… и… и…?
— И зад, вопиюще лохматый? — тихо предположила Лоуд.
Девица ахнула, светильник полетел на пол. Оборотень уже была рядом, придавила мечтательницу за шею к столику, затаптывая огонек светильника на ковре, удивилась:
— Что дергаешься? Поздно, здесь уже я.
Девушка смешно косила глазом, пытаясь разглядеть высокую темную фигуру гостя.
— Кривляться и рот раскрывать глупо, — намекнула Лоуд, прижимая нож к щеке девушки — та зажмурилась. Оборотень рассматривала бледное лицо — клинок хищно вжимался своей плоскостью, но еще не взрезал нежную щеку. Недурна купеческая дочь: ресницы длинные, волосы гладкие. Вот малость худа и нос чересчур тонкий. Но ничего, подойдет.
— Рифмы, значит? — Лоуд забрала свой браслет с покрытого строками листа.
— Вы кто? — с трудом выговорила девица, вновь кося глазом.
— Судьба, — пояснила оборотень и в меру сильно ударила браслетом в спину жертве. (По печени? Да, есть такой удар хороший). Девка от дурной боли обмякла, на стол грудью навалилась.
— Я спрашиваю — ты говоришь. Без спросу пискнешь — язык отрежу, — нож хлопнул по губам пленницы. — Рот открыла. Ну?
Купеческая красавица, тяжело дыша от боли, приоткрыла рот, высунула кончик языка.
— Правильно, — оборотень покачивала браслетом-кастетом упертым в крестец пленницы. — Ты умная или какая?
— Умная, — с трудом выговорила девушка.
— Ладно, тогда пока убивать не буду. Пошли…
Лоуд намотала на кулак длинные волосы — вести жертву было удобно. Девка от боли приподнималась на цыпочки, но верещать не пыталась. Может, и вправду умная. В дверях возник Грузчик:
— Это что?
— Девица. Чистая. Невинная. Поэзиям не чужда. Тебе понравится.
— Не дури. Деньги хозяин в спальне прятал, отпираться не стал, показал. Заканчиваем и уходим.
— До утра полно времени. Постель душистая, дева подходящая, в рубахе шелковой. Еще не шмонда, — оборотень тряхнула голову жертвы. — Эй, чистая невеста? Жизнь вымолить хочешь?
— Да-ааа, — заныла жертва, запрокидывая голову. — Пожалейте!
— Так свой товар предлагай, раз умная, — приказала Лоуд.
Девка потянула вверх подол белой рубашки: открылись ноги, стройные, нежнокожие до полной неестественности — сразу видно и царапинки на них сроду не было. Оборотень сильнее стиснула волосы жертвы — та тянулась вверх всем телом и рубашку тянула. Грузчик молча смотрел, только челюстью двинул.
— Самое то, — заверила Лоуд, поворачивая купеческую дочь из стороны в сторону — девка едва стояла на кончиках пальцев. — Она тебя не хочет, но смотри как хочет. Эй, признайся, красавица.
— Не надо. Пожалуйста. Отец все за меня отдаст. В конторе деньги…
— Торгуется, — улыбнулась оборотень. — Вон как крепка истинно купечья порода. Вот только деньги нам не нужны.
— Не убивайте, я всё… — из глаз девицы сильнее потекли слезы — чистые, красивые — такие Грузчика не отвратят.
— Слезки-то побереги, — на всякий случай предупредила Лоуд. — Или с глазами вырежу. Дальше торгуйся.
— Не убивайте. Я что угодно… — девушка, задрав рубашку уже выше груди, шаталась-танцевала на кончиках пальцев. — Прошу, прошу, прошу…
Укс, наконец, ожил, взял жертву за горло. Оборотень ослабила хватку и будущая шмонда, измученная болью, почти с облегчением повисла в руке синеглазого гостя.
— Выйди, — не глядя, приказал десятник.
Голос его был хрипл от возбуждения, и вообще хорош был хозяин. Заголенная девка в сильной руке тоже выглядела уместно. Укс ослабил хватку, перехватил купеческую красотку за руку, повторил:
— Выйди.
— Да иду, иду, — усмехнулась Лоуд. — Куда спешить? Эй, умная, ты тоже не спеши. Нынче судьба особого ублажения требует, — нож плашмя надавил на девичье плечо, жертва покорно преклонила колени. Лоуд так и хотелось провозгласить усладу во Славу Слова, но хозяина только вспугни — вырвется, пока ему штаны не развязали.
Оборотень выскользнула в галерею, прикрыла дверь. Лунный свет лился со двора — Лоуд вскинула руки, поймала на ладонь и клинок луч вольной ночи. Ветерок ненароком занес в квадрат двора аромат близкого моря. Дремали внизу на лавке покойники, завидовали вольному ветру…
В спальне было тихо. Лоуд подошла к кровати, только здесь расслышала трудное дыхание. Купец с супругой лежали на ковре рядом: тряпичные кляпы (а слово такое, бесспорно, есть) раздували рты, руки и ноги стянуты натуго — вязать десятник умел. Не шевельнуться пленникам, только глаза из орбит пучат.
— Не спится? — оборотень присела на кровать — играл в руке нож, то костяной рукоятью в ладонь ложась-ласкаясь, то прохладной сталью клинка. Лоуд знала — любовно отточенное лезвие плоть пустоголовой хозяйки никогда не тронет. Не вещь нож — друг единственный.
На постели лежал мешок с серебром, четыре тяжелых кошеля, попарно связанных. Неплохая добыча.
— Раз не спим, чего время терять? — улыбнулась Лоуд и сунула руку в кошель. «Корона» попалась новенькая полновесная, здешней хиссийской чеканки. Оборотень поразглядывала царский профиль — Трид выглядел хуже, чем в жизни. Весь угловатый, с носом чаячьим.
