Арвид умирал. От его тела шел сильный жар, глаза налились кровью, а кожа выцвела до прозрачности. Он трясся, голова билась о лавку, а изо рта вылетал хрип пополам со слюной.
Я шагнул назад. Хоть рунные болеют редко, но передо мной лежал хускарл, и он умирал. Не хочу умереть, как он. Лучше уж от руки сына, тут я с ним согласен.
Последняя судорога, и Арвид скончался. Умер не в бою, а от болезни, пусть и появившейся после ранения.
Старший брат Херлифа, Оддлейв, хоть и не лучился счастьем, но на его лице явно проступило облегчение. То ли потому, что отец отмучился, то ли потому, что отмучались они все.
— Арвид оставил всё тебе, Оддлейв, — невозмутимо сказал Альрик. — А еще он пообещал дать ульверам оружие, кольчуги и десять марок серебра в качестве наследства Херлифа.
Даже для меня говорить о деньгах над еще не остывшим трупом было слишком. Но, судя по лицам домочадцев, никто из них скорбеть не собирался.
— Конечно, — кивнул Оддлейв. — Пусть выбирает, что нужно. Но разве вы не останетесь? Хотя бы на тризну. И ваш жрец, — он глянул на Тулле, — нам нужен кто-то, знающий руны. Не хочу, чтобы отец стал драугром. Он и при жизни…
— Я не жрец. Лучше сожгите, — посоветовал Тулле.
Наконец какая-то женщина собралась с духом и тихонечко завыла. Арвидссоны пришли в себя: позвали рабов, чтобы те принесли воду для обмывания, вытащили чистую одежду, кто-то занялся дровами для погребального костра.
Каким же человеком был Арвид, раз после смерти его не могли простить? И кто? Его же дети, сестры, братья, жены! Аж жуть брала.
Вечером вновь заполыхал костер, только не во дворе, а на дальнем поле. И пламя взмывало выше макушек деревьев. Вокруг стояли родные Арвида и молчали. Только Оддрун не пошла к костру, а бесстыдно крутилась возле Эгиля, шептала ему на ушко, улыбалась и поправляла дорогие блестящие бусы.
И не успело тело догореть, как из рабской деревни взметнулся женский визг. Стоять и нюхать горящую плоть мне уже порядком надоело, потому я, поймав взгляд Альрика и его кивок, пошел проверить, что там. Бабы ведь существа заполошные, им ничего не стоит заорать из-за сущей ерунды, так что бежать на крик рабыни я не собирался.
Хотя, если подумать, визжала ли когда мать? Бывало, повышала голос на отца, бывало, кричала на меня, видел, как она хлестала по лицу глупую рабыню, испачкавшую наполовину сотканное полотно. Но визжать? Нет, проще представить ее плачущей. Ингрид тоже никогда не визжала. А уж про Дагну Сильную и говорить нечего. Ту я даже в постели вообразить не мог, только с мечом в руках или с обугленной полоской волос на виске, или с плотно сомкнутыми губами, когда она всматривалась в морскую воду, где Рыбак ждал тварь.
Со стороны нордского дома приблизился Херлиф с факелом в руке, и в его неровном свете мы увидели одинокого драугра, идущего через деревню. Сколько лет он прождал в болоте или под толщей земли? Одежда истлела напрочь, но он не выглядел голым из-за темной изъязвленной дырами кожи, из-за вросших в его плоть корневищ, из-за белых червей. Оскаленные обломки зубов щерились в дикой улыбке, едва проглядывающей через длинные космы волос и бороды.
Драугр шел медленно и настойчиво. Упершись в ограду свиного загона, он поднял тощие руки, уперся в брусья и перевалил на ту сторону. То же самое, чтобы выбраться из загона.
Я не мог понять, кто этот драугр. Не чувствовал от него ни крохи силы.
Мы переглянулись с Херлифом и остались на месте. Драугр не казался опасным и не обращал внимания ни на бриттов, забившихся в свои халупы, ни на нас, настоящих нордов. Он просто шел на запад, к Сторборгу. Так и растворился в темноте.
Ульверы постепенно расходились с поля. Оддлейв вел себя так, словно не осознал, что хозяйство отныне принадлежит ему, не звал гостей в дом, а робко предлагал. Глаза в пол уставил, будто девица, а не взрослый муж на седьмой руне.
По молчаливому уговору мы не пошли в дом, а остались сидеть во дворе, как и накануне, только без музыки и веселых историй. Я рассказал Альрику об увиденном драугре, но хёвдинг лишь пожал плечами, мол, прошел — и ладно.
Я уже собирался отправиться в тот же сарай, как вдруг Тулле вздрогнул.
— Нити, — прошептал он. — Нити рвутся.
— Мои точно порвались, — бросил Херлиф. — Наконец-то.
— Нет. Не твои. Другие. Разве не слышите?
Моего друга скрутило в три погибели, он зажал уши ладонями и зажмурил единственный глаз.
Мы переглянулись. Никто не понимал, что с ним. Уж не начинается ли так его гневный припадок? Не бросится ли на кого? И каждый боялся сказать и слово, помня, как легко Тулле срывало раньше от безобидной шутки.
Я осторожно коснулся его плеча:
— Тулле?
Он перехватил мою руку, крепко сжал запястье и, не открывая глаза, сказал:
— Бодран. Нужен бодран!
Оддрун, ходившая за Эгилем по пятам, метнулась и принесла инструмент.
— Бей! Негромко, ровно, как сердце. Бей.
Девушка ударила в бодран, подождала немного, снова ударила. Медленно, тягуче, точно стук затихающего сердца.
