Не трону его сейчас. Негоже во время войны нападать на своих же. Вот закончим с драуграми, и тогда…
Хускарлы ушли подальше от сражения сторхельтов и занялись тем, чем должен был заняться херлид с самого начала: очисткой города. Мы врывались в дома, обыскивали сараи и погреба, вздрагивая от громоподобных ударов, убивали драугров, отсекали головы даже тем, кто лежал без движения. Трупы людей относили в сараи, помечая их черным кругом из сажи. Можно было сразу и сжечь, но Альрик запретил. Пусть выжившие горожане хоронят их сами, пусть знают, кто из родных умер, а кто, возможно, и спасся.
Я таскал трупы, не различая лиц, свистел, завидев драугра, рубил мертвецов, прикрывался щитом. И всё время думал.
Раньше для меня всё было просто. Отец — самый сильный среди мужчин, у него аж семь рун. Фомрир — лучший из богов, яростный, храбрый и отчаянный. Я обязательно получу семь, нет, десять, нет, все двадцать рун! Да что там, получу все руны мира и ступлю на путь богов. Зачем? Да потому что к чему еще можно стремиться? О чем еще мечтать?
Сейчас я на седьмой руне, равен отцу. И при этом едва не умер из-за отголосков сражения сторхельтов, причем я даже не дошел до них. Перед сильными воинами я всё равно что муравей. Пыль под ногами. Вошь под ногтем.
Сегодня умер парень моего возраста, даже не став хускарлом. Лучше бы Гисмунд остался в становище, с сестрами, лучше бы он выжил, вернулся в отцовский дом, купил бы рабов или сам занялся землей. Лучше бы женился, родил сыновей, отправил их в рунный дом и вырастил такими же смелыми и рассудительными мужами.
Правда ли, руны стоят этого?
Из-за Гисмунда я впервые подумал, что могу умереть, не достигнув своей цели. Причем в любой момент. Может, сейчас из вот этого дома выскочит драугр-хельт и разрубит меня пополам. Может, сторхельты промахнутся и зашвырнут секиру через полгорода, которая, хмм, также разрубит меня пополам. Или я пойду в море поплавать, и меня перекусит неведомая тварь. Пополам.
Наверное, и отец чувствовал что-то похожее, раз после седьмой руны перестал ватажничать и осел на земле. Мать говорила мне об этом. Она сказала, что отцу пришлось убить многих, чтобы получить столько рун, а дальше нужно убивать еще больше…
Дважды соседние хирды наталкивались на засады, и к ним на помощь бросались все воины поблизости, в том числе и мы. Мы даже строили стену щитов, вот только дар больше не просыпался. Наверное, потому, что ульверов в строю осталось так мало. Альрик не сражался из-за Бездны, спрятанной в нем, Тулле — из-за вывернутой руки, Энок не мог нормально стрелять, его руки тряслись как у старика-пьянчуги. У Рыси лицо заплыло так, что от глаз остались лишь узенькие щелочки, а еще Вепрь из его ноги достал несколько крупных щепок. У Ледмара повторно открылась рана. Аднтрудюр прихрамывал, но там лишь здоровенный кровоподтек, скоро вылечится. У остальных, как и у меня, шумело в голове и ушах, нас немного мутило и пошатывало. Быстрее всех ожил Бьярне, наверное, из-за его дара. И, как ни странно, Видарссон. Стоило протащить его через всю улицу, как он очнулся и встал, как ни в чем не бывало.
И мы старались не думать о грохоте, который время от времени прокатывался по городу, и о сражении, которое всё не заканчивалось. От его исхода зависела судьба Сторборга и, возможно, всего Бриттланда.
К вечеру мы добрались до самых дальних улиц, до самой реки, где была самая жестокая сеча. Хорошо, что тут почти все выгорело, и уже не разобрать, где тела людей, где драугров. Всё покрыто пеплом и золой.
Альрик решил, что мы пока не вернемся в становище. Хоть хускарлы бесполезны в главной битве, они могут сторожить город, не пускать новых драугров, если те вдруг появятся. Потому мы отошли к уцелевшим домам, выбрали тот, что побольше и побогаче, и устроились на ночь в нем. Вепрь споро отыскал кладовку, натащил дров и затеял сытный ужин, не жалея хозяйских припасов. Никто из нас не ел с самого утра, и мы жадно набросились на полуразваренное зерно и твердый, как подкова, сыр. А вот пиво пить не стали, не время ему сейчас.
Впервые во время совместной трапезы ульверы молчали. Думы нависали над каждым из нас, кружили чёрными воронами и давили на шеи. А заговорить никто не решался. Я несколько раз открывал рот, чтобы разбить тяжёлое молчание, но не знал, что сказать. Спросить у Альрика, зачем он вывернул руку Тулле? Поведать о встрече со Скирикром? О чём бы не подумал, всё криво выходит.
Снова меня удивил Леофсун. Он с трудом прожевал попавшийся в каше кусок колбасы, выплюнул зуб, скривившись от боли. Впрочем, ему и кривиться было больно. Затем пощупал нижнюю челюсть, потыкал пальцем в зубы, проверяя, не вывалится ли еще один. И хрипло медленно заговорил:
— Коварная Домну, ужасная ликом,
Гневная нравом, бурливая оком,
Собрав свои силы, фоморов сзывая,
Ступила на пристань. О Бриттланд несчастный!
Великое войско стозубых, стоглавых,
Сторотых, столапых! Стоят в чистом поле,
Копьем потрясая. Кто храбр и отчаян?
Кто ступит к ним в поле? Кто примет тот вызов?
Пресветлая Дану! Храбры твои вои!
Все боги с тобою. Все твари — напротив.
