Ресторан был полон, много иностранцев и всякой публики, которую Сомс по виду отнес к литераторам или артистам. Обрывки разговоров долетали до него сквозь звон стаканов и тарелок. Он ясно слышал - сочувствовали бурам, ругали английское правительство. "Неважная у них клиентура", - подумал он. Он угрюмо пообедал, не давая знать о своем присутствии, выпил кофе и, кончив, наконец направился в святилище мадам Ламот, весьма заботясь о том, чтобы пройти незамеченным. Как он и думал, они ужинали, и их ужин был настолько привлекательнее съеденного им обеда, что он почувствовал легкую досаду, а они встретили его с таким преувеличенно искренним удивлением, что он с внезапным подозрением подумал: "Наверно, они с самого начала знали, что я здесь". Он украдкой испытующе посмотрел на Аннет. Такая хорошенькая и, казалось бы, такая бесхитростная; может ли быть, что сна ловит его? Он повернулся к мадам Ламот и сказал:
- Я здесь обедал.
В самом деле? Если бы она только знала! Ведь есть блюда, которые она особенно могла бы ему порекомендовать; как жаль! Сомс окончательно утвердился в своих подозрениях. "Надо быть настороже", - мрачно подумал он.
- Еще чашечку кофе, мсье, совершенно особенного приготовления, рюмочку ликера, grand Marnier? - и мадам Ламот удалилась распорядиться, чтобы подали эти деликатесы.
Оставшись наедине с Аннет, Сомс сказал с легкой непроницаемой усмешкой:
- Ну-с, Аннет...
Девушка вспыхнула. Но то, что в прошлое воскресенье защекотало бы ему нервы, теперь вызвало в нем чувство, очень похожее на то, что испытывает хозяин собаки, когда, его пес смотрит на него, виляя хвостом. У него было забавное ощущение своей власти, точно он мог сказать ей: "Подойдите, поцелуйте меня", - и она бы подошла. И однако, как странно: здесь же в комнате, казалось, он видел другое лицо, другую фигуру, и чувства его волновала... кто же, та или эта? Он кивнул головой в сторону ресторана и сказал:
- Подозрительная у вас там публика. Вам нравится эта жизнь?
Аннет подняла на него глаза, посмотрела секунду, потом опустила и принялась играть вилкой.
- Нет, - сказала она, - не нравится.
"Она будет моя, - подумал Сомс, - если я захочу. Но хочу ли я ее? Она изящна, хороша, очень хороша, свеженькая, и у нее, несомненно, есть вкус". Взор его блуждал по маленькой комнатке, но мысленный его взор блуждал далеко: полусумрак, серебристые стены, рояль светлого дерева, женщина, прижавшаяся к роялю, словно отшатнувшись от него, Сомса, женщина с белыми плечами, которые ему так знакомы, с темными глазами, которые он так стремился узнать, и с волосами, как матовый, темный янтарь. И как бывает с художником, который стремится к недостижимому и томится неутолимой жаждой, так в нем в эту минуту проснулась жажда прежней страсти, которую он никогда не мог утолить.
- Ну что ж, - сказал он спокойно, - вы молоды, у вас все впереди.
Аннет покачала головой.
- Мне иногда кажется, что у меня впереди нет ничего, кроме тяжелой работы. Я не так влюблена в работу, как мама.
- Ваша матушка - чудо, - сказал Сомс чуть-чуть насмешливо. - В ее доме нет места неудаче.
Аннет вздохнула.
- Как, должно быть, чудесно быть богатым.
- О! Вы когда-нибудь будете богатой, - сказал Сомс все тем же слегка насмешливым тоном, - не беспокойтесь!
Аннет передернула плечиками.
- Мсье очень добр, - и, надув губки, она сунула в рот шоколадку.
"Да, дорогая моя, - подумал Сомс, - очень хорошенькие губки, ничего не скажешь".
Мадам Ламот, явившись с кофе и ликером, положила конец этому диалогу. Сомс посидел недолго.
