"Город старый, - решил он. - К тому же соборы - вещь стоящая". И после завтрака он направился к собору, У алтаря было оживление - по-видимому, шла спевка хора. Он вошел, неслышно ступая в башмаках на резиновой подошве, надетых на случай сырости, и присел на кончик скамьи. Задрав подбородок, он рассматривал своды и витражи. Темновато здесь, но разукрашено богато, как рождественский пудинг. В этих старинных зданиях испытываешь особенное чувство. Вот и в соборе св. Павла всегда так бывает. Хоть в чем-то нужно найти логичность стремлений. До известного предела: дальше начинается непонятное. Вот стоит эдакая громада, в своем роде совершенство; а потом землетрясение или налет цеппелинов - и все идет прахом! Как подумаешь - нет постоянства ни в чем, даже в лучших образцах красоты и человеческого гения. То же и в природе! Цветет земля, как сад, а глядь - наступает ледниковый период. Логика есть, но каждый раз новая. Поэтому-то ему и казалось очень мало вероятным, что он будет жить после смерти. Он где-то читал - только не в" "Таймсе", - что жизнь есть одухотворенная форма и что когда форма нарушена, она уже не одухотворена. Смерть нарушает форму - на том, очевидно, все и кончается... Одно верно - не любят люди умирать: всячески стараются обойти смерть, пускаются на лесть, на уловки. Дурачье! И Сомс опустил подбородок. Впереди, в алтаре, зажгли свечи, еле заметные при свете дня. Скоро их погасят. Вот и опять - все и вся рано или поздно погаснет. И нечего пытаться отрицать это. На днях он читал, и тоже не в "Таймсе", что конец света наступит в 1928 году, когда земля окажется между луной и солнцем, что якобы это было предсказано во времена пирамид, - вообще какая-то научная ерунда. А если и правда - ему не жалко. Особенно удачным это предприятие никогда не было, а если одним махом с ним покончить, то ничего и не останется. Смерть чем плоха? Уходишь, а то, что любил, остается. Да стоит только жизни прекратиться, как она снова возникнет в каком-нибудь другом образе. Потому, наверно, ее и называют "... и жизнь бесконечная. Аминь". А, запели! Иногда он жалел, что не наделен музыкальным слухом. Но он и так понял, что поют хорошо. Голоса мальчиков! Псалмы, и слова он помнит. Забавно! Пятьдесят лет, как он перестал ходить в церковь, а помнит, точно это вчера было. "Ты послал источники в долины: между горами текут воды". "Поят всех полевых зверей; дикие ослы утоляют жажду свою". "При них обитают птицы небесные; из среды ветвей издают голос". Певчие бросали друг другу стих за стихом, точно мяч. Звучит живо, и язык хороший, крепкий. "Это море великое и пространное, там пресмыкающиеся, которым нет числа, животные малые с большими". "Там плавают корабли, там этот Левиафан, которого ты сотворил играть в нем". Левиафан! Помнится, ему нравилось это слово, "Выходит человек на дело свое и на работу свою до вечера". Да, выходит, конечно, но занимается ли делом, работой - это в наши дни еще вопрос. "Буду петь господу во всю жизнь мою, буду петь богу моему доколе есмь". Так ли? Сомнительно что-то. "Благослови, душа моя, господа!" Пение смолкло, и Сомс опять поднял подбородок. Он сидел тихо-тихо, не думая, словно растворившись в сумраке высоких сводов. Он испытывал новое, отнюдь не тягостное ощущение. Точно сидишь в украшенной драгоценными камнями, надушенной шкатулке. Пусть мир снаружи гудит, и ревет, и смердит - пошлый, режущий слух, показной и ребячливый, дешевый и гадкий сплошной джаз и жаргон - сюда не доходят ни звуки его, ни краски, ни запахи. Эту объемистую шкатулку построили за много веков до того, как началась индустриализация мира; она ничего общего не имеет с современностью. Здесь говорят и поют на классическом английском языке; чуть пахнет стариной и ладаном; и все вокруг красиво. Он отдыхал, словно обрел наконец, убежище.
Прошел церковный служитель, с любопытством взглянул на него, точно поднятый подбородок был ему в диковинку; за спиной у Сомса слабо зазвенели его ключи. Сомс чихнул, потянулся за шляпой и встал. Ему совсем не улыбалось ходить следом за этим человеком и за полкроны осматривать то, чего он не желал видеть. И с коротким: "Нет, благодарю вас; в другой раз" - он прошел мимо служителя на улицу.
- Напрасно вы не зашли, - сказал он Ригзу, - тут раньше короновали английских королей. Теперь в Лондон.
Верх машины был откинут, солнце ярко светило, ехали быстро, и только на новой дороге, срезавшей путь прямо на Чизик, Сомсу явилась идея, и он сказал:
- Остановитесь у того дома с тополями, куда вы нас возили на днях.
Еще не настало время завтрака; по всей вероятности, Флер позирует так почему не забрать ее прямо к себе на конец недели? Платья у нее в "Шелтере" есть, Несколько лишних часов проведет на свежем воздухе. Однако иностранка, которая вышла на звонок, сообщила ему, что леди не приезжала позировать ни вчера, ни сегодня.
- О, - сказал Сомс, - это почему?
- Никто не знал, сэр. Она не прислала письмо. Мистер Блэйд очень сердитый.
Сомс пожевал губами.
- Ваша хозяйка дома?
- Да, сэр.
