Он был окружен. Вокруг полянки, вокруг палаточного городка со спящими археологами тесным сообществом сидели бурые медведи самых разнообразных габаритов. Они пялились на растревожившего их несчастного изобретателя, словно решая, как с ним поступить по справедливости, и меланхолично чесались.
Тимофеев резко вывернул регулятор прибора, и произошло очередное чудо. Недоумевающее зверье чинно оторвало мощные зады от насиженных мест и с возможной поспешностью удалилось в лес. Земля под ногами Тимофеева чуть слышно подрагивала – не то от медвежьей поступи, не то от перебора за ухой.
– Завал по частоте, – сказал Тимофеев, придя в себя. – Итак, последний штрих…
При слабом свете костра ему почудилось, будто рыбий остов, лежавший в горке мусора, шевельнул объеденным хвостом.
– Достаточно, – поспешно заверил себя Тимофеев. – Пора баиньки. А то и не такое привидится.
Нежно прижимая к груди пластмассовую коробку прибора, он проник в палатку и упал на свободное место, полагая, что хотя бы на этот раз ничего не перепутал. Разумеется, все обстояло иначе, и эту ночь Тимофееву предстояло провести в предельно тесном соседстве со Стихией Вяткиной. Народному умельцу снилось, будто бы рядом с ним – милая и желанная девушка Света и будто бы он нежно обнял ее за хрупкие, теплые плечи… Трудно предположить, что именно снилось матерой археологине, в быту же одинокой женщине привлекательной еще наружности, но она ответила на нечаянное тимофеевское объятие приблизительно тем же…
Стихия имела обыкновение просыпаться раньше всех в лагере, и это спасло репутацию обоих. Обнаружив рядом с собой безмятежно посапывающего практиканта, она пробудила его суровым толчком под ребра.
– Ты что здесь делаешь? – спросила она гневным шепотом, хотя было достаточно ясно, что ничего такого он не делал, а всего лишь спал.
Тимофеев продрал глаза и, оценив ситуацию, ударился в панику.
– Я… мне… – лепетал он, краснея, словно маков цвет. – Ошибка… Промахнулся…
Увидев, что Стихия из последних сил пытается приглушить одеялом смех, он обреченно замолк.
– Промахнулся! – всхлипнула начальница. – Ошибочка вышла!..
– Я не хотел, – буркнул Тимофеев. – Темно было…
– Знаю, – неожиданно успокоившись, с непонятной печалью в голосе произнесла Стихия. – Знаю. что не хотел, – никто не хочет… Сохнешь, наверное, по какой-нибудь дурочке… А теперь по-пластунски, чтобы никто не видел, – дуй отсюда!
Тимофеев полез к выходу. Откинув полог, он внезапно обернулся и с досадой сказал:
– А она не дурочка, а сама лучшая девушка в мире!
Ошеломив руководство подобным заявлением, он выбрался из чужой палатки и на свежем утреннем воздухе постарался вспомнить события прошедшей ночи. В этот момент обнаружилось, что его пальцы сжимают некий прибор портативных размеров и малопонятного назначения.
– Так, – проговорил Тимофеев удовлетворенно. – Наш ответ Чемберлену! Испытать, и немедленно…
Мигом позабыв о пережитых страхах и смятениях, он устремился на поиски своих жалких рыболовных снастей. Попутно он подобрал валявшийся у костра вещмешок и на всякий случай прихватил его на испытание. После этого ноги сами понесли его на Шиш-озеро.
Трясущимися от нетерпения руками он размотал леску и закинул ее в воду. «Ловись, рыбка, большая и маленькая, – подумал он. – Лучше бы, конечно, большая…»
– Ну, профессор, едрена-зелена, – возникло у него за спиной в дивном сочетании с кряхтением и сморканием. – Наживу-то не нацепил…
– Мне это ни к чему, – ответил Тимофеев, подкручивая регулятор своего прибора.
– Тебе, ясно дело, ни к чему. А рыба – она пожрать любит!
– Дед, – сказал Тимофеев благодушно. – Сколько щук вчера добыл?
– С десяток, – отозвался Мамонт, присаживаясь неподалеку и с недоверием поглядывая на студента. – Мне боле не надо…
– Помяни мое слово, – продолжал Тимофеев. – За час полтора десятка выволоку!
– Но! – усмехнулся дед. – А не надорвесси?
Он наладился было вставить в щербатый рот вонючую самокрутку, но не попал, потому что в этот момент у Тимофеева клюнуло на голый крючок с такой силой, что удилище едва не вылетело из его рук.
– Мать моя пресвятая Богородица! – гукнул дед. – Да как же… Тащи ее, холеру, да не резко, не резко!
Он сорвался с места и забегал вокруг напрягшегося Тимофеева, хлопая себя по заплатанным коленкам и бестолково суетясь. Тимофеев же, закусив губу, побелел и оцепенел: он впервые в жизни вываживал такую крупную рыбу. Отсутствие опыта подвело его: от неудачного движения тонкая заграничная леска обиженно запела и лопнула над самой водой.
– О дьявол! – забормотал дед, утирая обильный пот с кирпично-красного лица. – Убрела… Здоровущая! Как ты ее заегорил?
– Научно-технический прогресс, – туманно произнес Тимофеев, копаясь в своем мешке. – Леска не пойдет – не выдержит. А вот это в самый раз!
Дед присмотрелся, в сердцах сорвал с себя линялый картуз и шмякнул им оземь. Вопреки всем канонам рыболовного искусства и словно бы в насмешку над ними, Тимофеев прилаживал к удилищу многожильный стальной тросик…
– Чучело! – загомонил дед. – Нешто рыба слепая? Нешто она твою канатину не узрит?!
