— Я бы не был столь категоричен, милый граф. Здесь, в мире грез, идеи часто становятся реальностью. И наоборот… — Лобковиц загадочно улыбнулся. — Мой вам совет: не ищите достоверности, здесь она ненадежна. Лучше придумайте какую-нибудь теорию. Она, по крайней мере, вас не обманет. Говорят, чтобы постичь мультивселенную, нужно перейти от концепции к перцепции, от манипулирования к пониманию и от понимания к действию…
В юности, когда я обучался колдовству, меня учили приблизительно тому же самому. И все же было боязно погрузиться в заросли серебристых нитей. Лобковиц, похоже, чувствовал мой страх и находил его забавным.
— А что вы, собственно, рассчитываете здесь найти, граф?
— Себя, — ответил я со смешком.
— Смотрите! — Лобковиц указал на ветку, которая вела из паутины в непроглядный мрак. — Это вам подходит?
— А куда она ведет?
— Куда вам хватит мужества и силы воли дойти. Иными словами, куда захотите, туда вы по ней и попадете.
Признаться, я надеялся на более обстоятельный совет, однако в глубине души сознавал, что в столь переменчивом, нестабильном, столь подверженном прихотям богов и смертных мироздании на другое уповать не приходится. Тем не, менее чувство, будто я оказался в хитроумно подстроенной ловушке, никак не желало проходить.
Сны приходили ко мне и как к Ульрику фон Беку, и как к Эльрику Мельнибонэйскому. Они были столь красочны, столь живописны, что запомнить их целиком не представлялось возможным. Эльрик вспоминал свои сновидения как очередные кошмары в ряду других, не менее жутких, от которых просыпаешься с криком. И потому он стремился все к новым и новым приключениям, ища забвения в поединках и битвах.
Но теперь наша связь с фон Беком не позволяла мне забыться так легко.
— Ступайте на остров Морн, — крикнул мне вослед князь Лобковиц, когда я свернул на указанную ветку.
Я обернулся.
— Морн?
Таинственного князя Лобковица — или герра Эля — уже нигде не было видно. Он словно растворился в переплетении ветвей. А то образование, которое он назвал раковой опухолью, сейчас и в самом деле напоминало вырезанную из слоновой кости хризантему — вырезанную с таким совершенством, что поневоле заподозришь руку богов. Понятно, откуда перекресток приобрел свое название. Но кто его дал — люди, прокладывавшие дороги, постоянно ходившие одними и теми же путями, или, может быть, божества?
Почему Лобковиц настоял, чтобы я выбрал эту ветвь? И почему он упомянул Морн? На мгновение я усомнился в искренности его намерении, заподозрил моего знакомого в обмане, но отогнал шальную мысль. Если я хочу выжить, мне надо доверять людям — во всяком случае, тем, кто на деле уже доказал свою порядочность.
Мало-помалу ветка привела меня к главной ветви древа. Я приблизился к месту, где эта ветвь загибалась кверху, а затем ныряла вниз, образуя арку.
Выхода не было, придется пройти под ней. Я сделал шаг — и осознал, что гляжу в ослепительно-белый котел, внутри которого бушует пламя. В следующее мгновение это пламя выплеснулось на меня, окутало золотисто-оранжевым коконом и проглотило — и я будто провалился в яму и падал, падал, падал, целую тысячу лет. А подо мной, на дне ямы, раскинулось бескрайнее поле серебристых цветов — розы и хризантемы, бархатцы и магнолии, и в каждом цветке была заключена собственная вселенная.
Я испугался, что меня утянет в одну из этих неведомых вселенных, но тут поле начало преображаться, стало гладким и белым, на нем остались лишь два огненно-алых пятна… Внезапно я сообразил, что вижу свое лицо, увеличенное до гигантских размеров. А потом передо мной возникли встревоженные лица Хмурника и моей дочери Оуны. Я повернул голову. На полу, рядом с кроватью, спал граф Ульрик фон Бек. А со мной произошла перемена. Все было совсем не так, как некоторое время назад…
Как фон Бек, хоть я и чурался Эльрика, хоть он и презирал меня, как любого из людей, населяющих Землю, я все же не мог отделаться от своего «напарника». Во мне продолжали уживаться две личности. И, по всей видимости, я никогда не смогу избавиться от Эльрика, от его воспоминаний и его мыслей. Не думаю, чтобы подобное «раздвоение» было мне суждено от века, это всего лишь случайность, которая могла произойти со всяким; так или иначе я, по большому счету, мало чему научился за срок нашего совместного существования. А думать, будто благодаря слепому случаю ты стал повелителем мультивселенной, — верх самообольщения, величайшее и глупейшее на свете заблуждение.
Позднее мне доводилось слышать о тех, в ком уживались тысячи личностей, но сам я поначалу едва справлялся со своею второй. Простой немецкий помещик оказался в сверхъестественном контакте с существом, от которого его отделяли несчетные километры пространства и не поддающиеся исчислению года. И все же — его лицо было моим собственным. Невольно складывалось впечатление, будто я вижу свое отражение в длиннейшем коридоре с зеркальными стенами, и мой образ дробится в этих зеркалах, и каждое отражение хотя бы одной-единственной деталью отличается от оригинала.
