— Мы называем его Рунным Посохом, — сказал Грина. — У него несколько форм: посох, чаша, камень… Это один из главных стержней мироздания.
— Не его ли у меня на родине называют Граалем? — сразу вспомнился фон Эшенбах и наши семейные предания. — Вы были его хранителями?
— Да, — коротко ответил Ученый Грина. — И мы не оправдали доверия — в этом мире.
— То есть существуют иные версии Грааля, в других мирах?
Ученый покачал головой.
— Великий Посох — один, — проговорил он. — Он олицетворяет Равновесие. Кое-кто даже считает, что он и есть Равновесие. И его влияние простирается далеко за пределы мира, в котором он находится.
— По слухам, моя семья когда-то хранила Грааль, — поведал я. — Но его у нас забрали. Если верить легендам — потому, что мы тоже не оправдали доверия.
— Рунный Посох может менять форму и перемещаться по собственному желанию, — сказал Ученый Грина. — Некоторые верят, что иногда он принимает обличье ребенка. Почему бы и нет, если он и вправду способен принять любую форму, любой облик? Таким образом он защищает себя — и тех, кто почитает и охраняет его. И далеко не всегда очевидно, какую форму он примет.
— В каком облике он достался Гейнору? — спросила Оуна.
— В форме чаши, — ответил Грина. — Чудесной золотой чаши. С этой чашей и с двумя мечами Гейнор способен изменить судьбу мироздания; он обладает могуществом, прежде недоступным для смертных. А поскольку сами боги мало понимают, что творится вокруг, он может и преуспеть в своих намерениях. Ведь недаром говорят, что рано или поздно смертный уничтожит богов.
Последняя фраза показалась мне слишком книжной. Я отчетливо сознавал всю серьезность положения, однако не мог отделаться от ощущения, что на моих глазах разворачивается действие книги или фильма с мифологическим сюжетом. В моем мире хорошо известна легенда о Священном Граале и его способности исцелять мир, а смертный, уничтожающий богов и изменяющий мироздание, — это, помнится, из северной мифологии… Я встряхнулся, как мокрый пес. Ни дать ни взять, вагнеровские штучки. Я недолюбливал Вагнера, меня больше привлекали прозрачные звуки Моцарта и Листа, взывавшие и к рассудку, и к чувствам. Но Вагнера я тоже слушал. Может, я неким загадочным образом очутился в какой-то из его опер? Мысль эта заставила меня поежиться. Впрочем, все события «Кольца Нибелунга» — сущие пустяки по сравнению с тем, что мне довелось пережить в последнее время.
Я повернулся к Оуне.
— Вы что-то говорили относительно моей связи с Граалем? Что вы имели в виду?
— Не всякому выпадает честь служить Граалю, — сказала девушка.
Она больше не улыбалась. Судя по всему, она не предполагала, что Гейнор зайдет так далеко.
В воздухе вдруг разлился странный аромат — смесь тысячи запахов, причем среди них не было ни одного приятного. Аромат зла.
Я по-прежнему не мог понять, как Гейнор ухитрился одолеть офф-моо, и впрямую спросил об этом у Ученого Грины.
— Он еще нас не победил, — отозвался ученый. — Игра не окончена.
Ему, конечно, виднее, но, с моей точки зрения, победа одержана полная и безоговорочная.
Эльрик поинтересовался, давно ли ушел Гейнор и можно ли догнать его пешком.
— Он движется к Серым Жилам вместе со своей армией. В своем заблуждении, в своем безумном желании править миром он готов погубить нас всех. Если его не остановить, он так и сделает.
Ученый Грина неожиданно посмотрел на меня. Я не сразу сообразил, чего он ждет. А затем подал голос Эльрик:
— Этот наглец оскорбил и унизил меня. Вдобавок он подло меня обманул. Каким бы могуществом он сейчас ни обладал, от моей мести ему не укрыться.
— Ты уверен, отец? — Оуна нагнулась, запустила руку в шерсть одной из лежавших на земле пантер, потом быстро отдернула ладонь, словно испугалась прикосновения к мертвому телу. Кстати, пантеры и вправду мертвы — или заколдованы?
— Во сне или наяву, — сурово произнес Эльрик, — он заплатит за все, что совершил.
Скажи это кто-нибудь другой, я бы ему не поверил, но Эльрик успел убедить меня в том, что не бросает слов на ветер; и я почти не сомневался, что он сумеет одолеть сущность, бывшую некогда моим скромным кузеном, а ныне воплощавшую в себе вселенское зло. И, как часто случалось между нами, Эльрик ответил на размышления, которые я не торопился озвучить:
— Мельнибонэйцы считают, что судьбу нельзя изменить. Что каждому из нас на роду написано совершить то-то и то-то — не более и не менее. Что попытка изменить судьбу есть святотатство, богохульство. Получается, я готов совершить богохульство — дабы предотвратить иное, более страшное деяние.
У него был вид человека, борющегося с собственной совестью и с традициями, унаследованными от предков. Мне показалось, что он сказал бы больше, сумей подобрать слова, чтобы выразить бушевавшие в нем чувства.
