Всех тех, кто уходил в походы за дальние моря, ждали дома. Матери, сёстры, жёны… Его теперь никто не ждал, похоронив и забыв. Надобно и ему суметь как-то похоронить эти ложные воспоминания о счастье, пока они не свели его с ума. Ситрик представлял, как кладёт их в землю, каждую ночь перед сном, да только они возвращались снова, как брошенная в лесу собака.
Ситрик бил землю, не в силах совладать с мыслями, что роились вокруг него. Он брал в руки нож, желая вырезать их из своей головы, но бросал его испуганно, и снова и снова с лезвия на него смотрели глаза, полные непонимания и скорби.
– Будь ты проклята, Ингрид! – Он срывался на внезапный тихий крик, пугая лесных птиц и самого себя. – Из-за тебя! Из-за тебя…
Да только не страшны ей были его пустые проклятия. Страшны они были лишь ему самому тем, что отравляли душу.
После Ситрик извинялся за свои слова, тысячи раз мысленно прося перед Ингрид прощения и представляя, как целует её руки. Всё же она ждёт его.
Она, та, кто ждёт его. Не мать, не сестра, не жена…
Она, та, из-за кого он убил друга.
Здорово было Холю. Он, кажется, совсем ни о чём не печалился и думал лишь о том, как проживёт один-единственный новый день. Может, если бы Ситрика не терзали кошмары и дурные мысли, он и сам смог бы прожить целую тысячу лет. Ничто бы тогда не тянуло из него жизненные соки.
Еды оставалось совсем немного, и Ситрику надо было растянуть её ещё на два дня. Птица всё твердила, что скоро они доберутся до большого поселения, стоящего на нужной реке. А там, если повезёт, можно повстречать купцов и отправиться с ними на лодках. Но, кажется, они заплутали. Весь день Ситрик жил этой мыслью, ненадолго позабыв о том, что кто-то призрачный идёт за ними, таясь за камнями и деревьями.
Они вышли к небольшому скалистому пустырю. Дорога уходила в леса и терялась где-то далеко. Она извивалась, и изгибы небесных путей, подобно тропам на земле, складывались из ветра и воды. Частенько принимался моросить дождь, мелко просеянный, и было неясно: всё ещё идёт он или же это туман.
Пустынна была эта дорога, поросшая ползучим вереском. Она уходила, безумная, всё выше и выше по холму, изредка спускаясь вниз, чтобы приблизиться к земле и вновь уйти к небу. Местность постепенно снова покрывалась лесом, становилась каменистой, зубастой: осколки скал торчали прямо из земли, будто кто-то громадный и медленный раззявил пасть. Дорога меж зубьев лежала плоским языком.
Ситрик молчал, и Холь молчал. Он умело слушал тишину, покуда Ситрик собирался со словами. Точнее, он слушал звуки, ведь не бывает тишины и никогда она не родится, если летит по ветру жёлтый листок или муравей тащит в челюстях прозрачно-мутную песчинку. Нет тишины, если есть дыхание, если есть движение, как нет тишины и высоко в небе, где под песню ветра складываются облака и снега. Может быть, она есть только ночью в луне и молчаливых звёздах. А к ним Холь и не старался прислушиваться, к ним он приглядывался, сверяя путь.
Холь слушал. А Ситрик думал. Он думал об Ингрид, раз за разом рассматривая в мыслях кровь на её разбитом лице, вспоминал испуганные глаза Ольгира, падающего в пропасть, и ему казалось, будто бы они, эти два призрака, идут за ними, отнимая сон и силы…
Он оглядывался и всматривался в водяную мглу за спиной, и воображение его рисовало Ингрид и Ольгира, стоящих поодаль друг от друга. Он шёл, и они шли, не опуская на дорогу глаз. Он останавливался, и они застывали, растворяясь в тумане дождя и теряя свой привычный облик. Мурашки бежали по коже от таких видений.
Но думал он и о Бирне. О той счастливой и искренней улыбке в момент её венчания. О её тёплых руках, обнимавших его. За многое он был благодарен ей.
Он думал о Бирне со всем теплом и трепетом и теперь, ступая по острым камням, так радовался башмакам из прочной кожи, что отдал ему Бьёрн, как давно не радовался какой-либо мелочной вещице. Хотя такой ли уж мелочной? Без башмаков стылой порой по сырой земле далеко не уйдёшь.
Сшитые на ногу Бьёрна башмаки были ему велики, так что пришлось надеть сразу все носки, но так вышло даже лучше.
На вершине очередного холма Ситрик решил отдохнуть. Он скинул свёрнутые вещи на плоский серый камень, похожий на стол, и сам сел на его краешек. Холь слетел с плеча, а потом, как сорока, перелетая с выступа на выступ, стал разминать крылья, поднимаясь в воздух и паря в его потоках.
Ситрик вытащил хлебную лепёшку и быстро съел её, не просыпав и крошки, а потом лёг на плоский камень, устремив взгляд на небо. Обычно это вызывало боль в подслеповатых глазах и слёзы, но сейчас облака были темны и так близки, что казалось, будто до них можно дотянуться рукой. Ситка закрыл глаза и на миг представил, что стало бы, если бы он, как и Холь, умел летать…
Он раскинул руки, продолжая лежать, подумал о том, что меж сочленений от плеч до кончиков пальцев растут большие перья, точно ножи, рассекающие воздух. Большие, гладкие, блестящие. Взмахнуть бы этими крылами, присоединиться к Холю, который играючи кувыркался в потоках небесной реки, да только ничего такого он не мог.
