Он был ровесником полковника. Несколько раз они даже пересекались по работе в совместных проектах их министерств. И за день до встречи с Карлосом полковник тоже позвонил.
– Сегодня был консилиум… – сказал профессор, – в общем, положение безнадежно. Жизненные показатели ухудшаются с каждым днем. Скоро наступит смерть мозга.
– Но ведь еще не наступила, – сказал полковник.
– Это неизбежно. И… принято решение… В стране только две таких палаты, и мы больше не можем занимать одну из них, когда нет никаких предпосылок к выздоровлению, ведь есть и другие пациенты, очередь… В общем, принято решение отключить аппараты жизнеобеспечения… Родственников у нее, кажется, нет, не нашли, во всяком случае… Мне очень жаль…
– Но… ведь смерть мозга еще не наступила! Она дышит! Значит, есть надежда…
– Увы, надежды нет. Вы же медик, вы должны это понимать.
– Когда?
– Завтра.
– Еще неделя.
– Это не имеет смысла.
– Еще неделя, я прошу…
– Ничего не изменится.
– Неделю, я прошу только неделю!
Профессор на той стороне помолчал.
– На что вы надеетесь?
– На чудо…
– Полковник…
– Вы же знаете, такое бывает: пациенты, лежавшие в коме годами, вдруг приходят в себя. В моей практике было несколько невероятных случаев выздоровления, противоречащих, кажется, всем законам природы!
– Да, бывает. Но это лотерея: один случай на миллион! У нас нет времени!
– Поэтому я прошу всего неделю.
– Но я не могу решить это самостоятельно. А вы, простите, даже не родственник.
– Мне подключить вашего министра? Или начальника медслужбы вооруженных сил?
Профессор вздохнул.
– Зачем же так? Вы знаете, я вам сочувствую…
Да, профессор сочувствовал.
– Мы оставим ее в палате еще на… пять дней.
– Спасибо, профессор!
Он – ведущий хирург кубинской медицинской бригады[6] на Гаити, член партии, женат, ему пятьдесят три, он белый. Она медсестра. Ей двадцать пять, не замужем, и она черная. Две не самые близкие галактики столкнулись и – бум! Большой взрыв. Кто-то написал донос в Гавану, и вскоре Клаудию отозвали. Полковник потребовал отпуск, когда узнал, что в Гаване она слегла. Начальство было недовольно, но отказать ему не решилось: за пять лет в аду он только три раза побывал дома. Когда он прилетел, Клаудия уже лежала в коме. И сразу затаскали его по начальству с объяснениями. А теперь еще и на самый верх вызвали к генералу. Старый друг Хорхе принял полковника в служебном кабинете.
– Что с тобой?
– Я в порядке, – сказал полковник.
– Знаю, там тяжело, как на войне[7]… А когда каждый день видишь несчастье, боль, по-особому начинаешь ценить жизнь… я все это понимаю… – старый друг вертел в руке зажигалку и смотрелся в полированную крышку стола. – Но… все это слишком далеко зашло. Ты офицер, член партии… В общем, это нужно прекратить.
Полковник смотрел в окно.
– Все уже прекратилось. Она в коме.
– Я знаю… Но ты… приехал, бросил работу. Названиваешь в госпиталь каждый день, хорошо хоть не ходишь… – Друг все больше раздражался. – Жена ко мне приходила, плакала. Что думаешь делать?
– Она умирает, – сказал полковник. – Чего вам еще?
– Ну не надо так со мной. Ты сам все понимаешь. Заканчивай эту мелодраму. Это может отразиться на твоей карьере. Вернись к жене.
Старый друг смотрел в стену. Полковник смотрел в окно.
– Ты меня понял?
– Я тебя услышал. У меня просьба: через пять дней ее отключат, отправь меня сразу на Гаити или куда угодно. Только сразу.
– Ты уверен?
– Уверен.
– А Элена?.. Ладно, это ваше дело. Разумеется, ты сможешь вернуться на Гаити.
Полковник шагнул с горячей улицы в полутемную прихожую. Когда дубовая дверь тяжело и неспешно затворилась за его спиной и замок вкусно чмокнул, совокупившись металлическим язычком с металлическим же влагалищем, тишина этого места сомкнулась в своей полноте, как вода над утопленником. Остывая от внешнего мира, полковник услышал, как на третьем этаже перелистывается страница. Лестница стелилась мраморными ступенями к его ногам, он шагнул, сознавая, что шаги отдаются эхом по всему дому, а темные зеркала в растрескавшихся рамах следят за ним на каждом пролете. Старался не топать. Не то чтобы хотел застать кого-то врасплох, но теперь ему, незваному гостю в собственном доме, следовало вести себя скромнее. Хватало и того, что он открыл дверь своим ключом, на что уже не имел права.
Пройдя по обшарпанному коридору третьего этажа, он остановился в дверном проеме кабинета и увидел жену, сидевшую на диване с бумагами и калькулятором.
– А что ты крадешься? – сказала Элена и добавила после паузы: – Как вор…
– Я не крадусь, – сказал полковник виновато.
