Дома у меня жил кот Пушок, папа и мама, которая боялась мышей. Когда в подвале дома грызуны наглели и от безнаказанности выскакивали на лестничную площадку, мама верещала и взлетала вверх по перилам не хуже Мэри Поппинс. Я упивалась властью над ней, когда она ждала меня на улице, чтобы я проводила ее домой, предварительно разогнав мышей в подъезде.
Когда я принесла домой племя хомяков в банках и Афродиту, я знала, что хомяки – не мыши. Но для мамы с Пушком, как оказалось, даже лемуры – мыши. Поэтому весь двор слышал, как мама визжит, бегая по квартире, а обретя вновь дар речи, забравшись на шкаф, оскорбляет ни в чем не повинных хомяков «гадостью» и «мерзостью». Думаю, Лизкина мама с удовольствием к ней присоединилась бы, и сидели бы они рядышком под потолком, обзывая порядочных хомяков и придумывая им новые нелестные эпитеты. Даже Федора Тихоновича мама обозвала мерзкой крысой. А Афродиту вообще гадиной с тазиком.
Чтобы пресечь конфликт видов и спустить маму со шкафа, пришлось одну комнату отдать хомякам и черепахе. Ну и мне, разумеется. А в другой комнате поселились мама, папа и Пушок, объединившиеся против нас всех.
Афродита не могла сидеть в одном месте и ползала по всей квартире, дабы явить миру свою неземную красоту. Мама не прыгала от нее по шкафам, а только бросала презрительные упреки и называла сколопендрой. Пушок наматывал вокруг черепахи круги, начиная издалека и постепенно сужаясь к эпицентру. Он старательно выгибался дугой и шипел, но Афродите его выкрутасы были по барабану, и она знай себе ползла куда надо. Когда Пушку надоело выделываться без толку, он просто спокойно вставал на траектории черепахи и, прищурившись, ждал, когда она в него упрется лбом. Афродита тыкалась в шерстяное брюхо, как робот-пылесос, а Пушок ласково прижимал ее лапой к полу и ложился сверху, довольно мурча. Афродита сучила лапами и вытягивала голову, совершая ею вращательные движения, выпучивая глаза и широко открывая пасть, – сразу отпадали вопросы о происхождении ее имени, ну чем не богиня красоты. А Пушок, совершенно привыкнув к своей подруге, начищал ей языком панцирь до блеска. И очень беспокоился, когда я выносила Афродиту пожевать одуванчиков на улице.
Хомяки его больше не интересовали. Даже когда Федор Тихонович снова выбрался на свободу и разгуливал по дому, обнюхивая углы, Пушок только приоткрыл один глаз, посмотрел на хомяка и громче замурлыкал, обнимая лапами спящую Афродиту. Тихонович расценил это как карт-бланш своим действиям и залез в мамину сумку.
Я не была в маминой поликлинике, когда там с визитом объявился Федор Тихонович. Но по маминым междометиям, которые она издавала, я поняла, что порядочных хомяков не жалуют и там. К тому же в отсутствие платяных шкафов, маме пришлось запрыгнуть на стол с инструментами, при проектировании которого не учитывались такие прецеденты. Мама свалила стол и автоклав. А мне пришлось бежать спасать Федора Тихоновича, пока его достоинство не пострадало. Он сидел в изоляторе. В судне. И дожидался, когда его одарят должным вниманием и уважением. Пришлось приносить ему извинения и заверения в том, что на его права и свободы никто не посягал. Я проводила маму с Федором Тихоновичем до квартиры, и они разошлись по своим комнатам, хлопнув дверью. Вся эта кутерьма не затронула только сладкую парочку Афродита-Адонис в углу.
Скоро приехала Лиза и забрала свой зверинец, осведомившись у Федора Тихоновича о его здоровье и поздравив несколько молодых семей с пополнением, надеясь, что ее мама не умеет считать до сорока.
Мама с папой устроили праздник, а мы с Пушком-Адонисом, который искал свою Афродиту под всеми тумбочками, грустили и не понимали, зачем всего троим человекам и одному коту целых две комнаты. Ведь у нас еще можно было бы поселить не только хомяков и черепах, но даже, смею предположить, и верблюда. Я нашла в журнале примерные размеры среднестатистического верблюда, и могу вас заверить, что наша квартира больше. Так что верблюд влезет, и даже не один.
Весь мир – театр. И если бы это не сказал Шекспир, это сделала бы я. Наш класс был единственный в школе, который не пыжился, репетируя каждый год роли то кавказских пленников и Му-му, то Катерин и Татьян, чтобы поразить зрителей режиссурой и игрой актеров по Станиславскому. Мы же откровенно халтурили и каждый раз ставили один и тот же «мюзикл» «Волк и семеро козлят». И надо сказать, именно выход козлят срывал овации. Почему, никто не знает, чесслово. Возможно, знал Станиславский. Но он не приходил на наши выступления. Телевидение приходило, радио приходило, газеты приходили, Станиславский – нет. Вся школа обижалась: они тоже могли бы выйти и поскакать козлами, а не разучивать монолог Чацкого.
