— Он впереди нас, — произнес я. Не знаю, почему я это утверждал, но меня убедило чутье, полученное за много лет в стольких сражениях, после стольких опасностей. Или, может быть, из всех вариантов меня больше всего страшила засада, подготовленная Вармундом впереди. Приготовься к худшему, как любил говорить отец, хотя в день своей смерти он проигнорировал этот совет и погиб от меча дана.
Я остановился. Справа была живая изгородь, слева — большое ячменное поле, почти созревшее, а впереди — длинный пологий склон, спускающийся к другому лесу. Все выглядело так мирно. Среди ячменя летали овсянки, ястреб взмыл высоко над головой, и легкий ветерок шевелил листья. Далеко на севере, где в туманной котловине лежала деревня, показался столб дыма. Казалось невозможным, что к этой напитанной летом земле подкралась смерть.
— В чем дело?
К нам подошел отец Ода.
Я не ответил. Я смотрел на лес, стеной стоящий на нашем пути, и меня охватило отчаяние. У меня семеро воинов, священник, четыре женщины, несколько освобожденных рабов и кучка испуганных детей. У меня нет лошадей. Я не могу послать кого-нибудь на разведку, а могу лишь надеяться спрятаться, но иду по залитой солнцем земле, по ячменному полю, и враг поджидал меня.
Отец Ода попробовал задать вопрос по-другому:
— Так что будем делать?
— Возвращаемся, — ответил я.
— Возвращаемся?
— Возвращаемся обратно тем же путем. — Я повернулся и посмотрел на восток, на лес, где мы видели черное пятно от костра углежога. — Возвращаемся в лес и поищем место, где можно спрятаться.
— Но... — начал Ода.
Но его перебила Бенедетта:
— Сарацины, — прошипела она.
Всего лишь одно слово, но пропитанное страхом.
И одно слово заставило меня повернуться и выяснить, что ее встревожило.
Всадники.
— Люди Меревала! — произнес отец Ода. — Слава Господу!
На паломнической тропе появились около двадцати всадников, все в кольчугах и шлемах, а половина с длинными копьями. Они остановились в том месте, где дорога уходила на запад, в лес, и вгляделись вперед.
— Это не враги? — спросила Бенедетта.
— Враги, — тихо сказал Финан. Из леса вышли еще два воина, оба в красных плащах Этельхельма. Мы разглядели их через щель в изгороди, но они, похоже, нас пока не заметили.
— Назад! — рявкнул я. — Назад! Все обратно к лесу. — Дети уставились на меня, освобожденные рабы растерялись, а отец Ода открыл рот, как будто хотел что-то сказать, но я снова взревел: — Бегите! Уходите! Немедленно! — Они еще колебались, пока я угрожающе не шагнул к ним. — Уходите! — Они испуганно побежали. — И вы тоже! — сказал я своим воинам и Бенедетте, которые остались со мной. — Пошли!
— Слишком поздно, — произнес Финан.
Вармунд, а я предполагал, что один из всадников на дороге — это он, сделал то, что сделал бы я на его месте. Он послал разведчиков в лес, и теперь они появились у края ячменного поля. Их было двое, оба на серых лошадях, они смотрели вдоль живой изгороди, как раз туда, где стоял я. Один из них поднял рог и протрубил. Скорбный звук стих и опять повторился. На дорогу высыпал целый отряд. Человек сорок, не меньше.
— Идите, — сказал я своим людям, — и ты тоже, Финан.
— Но...
— Уходи! — выкрикнул я. Он колебался. Я отвязал от пояса тяжелый кошель с деньгами и сунул ему в руки, а потом подтолкнул к нему Бенедетту. — Береги ее, сохрани ей жизнь! Береги моих людей! А теперь уходи!
— Но, господин...
— Им нужен я, а не вы, идите! — Он все еще сомневался. — Идите!
Я проревел это слово, словно страдающая от боли душа.
Финан ушел. Я знаю, он предпочел бы остаться, но его убедили моя ярость и требование защищать Бенедетту. Или, возможно, он знал, что бессмысленно умирать, пока есть шанс выжить. Кто-то должен доставить новости в Беббанбург.
Все заканчивается. Лето заканчивается. Счастье заканчивается. Дни радости сменяются днями скорби. Даже боги встретят свой конец в последней битве, Рагнарёке, когда зло принесет в мир хаос, солнце погаснет, и черные воды затопят дома, а великолепный сияющий зал Вальхаллы сгорит дотла. Все заканчивается.
Я обнажил Вздох змея и пошел к разведчикам. Ничего хорошего меня не ждет, но судьба привела меня сюда, и нужно с ней встретиться. Выбора у меня нет, и я приветствовал эту судьбу. Я пытался сдержать клятву, данную Этельстану, и действовал поспешно и глупо. Эта мысль не покидала голову, когда я шел между яркой летней изгородью и высокими колосьями ячменя. Ячменное поле, думал я. А я глупец, чей конец близок.
