Видимо, по этой причине творческая активность Сальери в тот период была не так велика, как обычно. В 1776 году, например, он сочинил большую ораторию для очередного концерта Венского музыкального общества. Это общество, которому было суждено сыграть исключительную роль в музыкальной жизни австрийской столицы и, пожалуй, всей Европы, было основано пятью годами ранее Флорианом Леопольдом Гассманом. Его основной задачей стало создание и поддержание пенсионных фондов для вдов и сирот музыкантов. Концерты общества, даваемые на Рождественский и Великий пост, носили благотворительный характер.
В 1778 году по рекомендации Глюка, явно рассматривавшего молодого композитора как своего преемника, Сальери уехал в Италию, получив там чрезвычайно почетный заказ написать оперу для открытия заново отстроенного после пожара оперного театра в Милане. Этот театр, известный сейчас под названием «Ла Скала», был открыт 3 августа 1778 года великолепным представлением оперы Сальери «Признанная Европа»
Действие оперы происходит в финикийском городе Тире, охваченном жестокой политической борьбой. Главный персонаж, дочь местного царя по имени Европа, когда-то, согласно легенде, была похищена Зевсом, явившимся в виде белого быка, и доставлена на спине быка на остров Крит, где Зевс принял вид прекрасного юноши и овладел ею. Сейчас же она, вернувшись, помогает разрешить все разногласия в городе, открыв свою подлинную личность — отсюда и название «Признанная Европа».
На премьере 3 августа 1778 года партию Европы исполняла сопрано Мария Бальдуччи, партию Астерио — сопрано (кастрат) Гаспаре Пакьеротти, партию Семелы — сопрано Франческа Лебрен, партию Иссея — меццо-сопрано (кастрат) Джованни Рубинелли, а партию Эгиста — тенор Антонио Прати.
Из Милана композитор отправился в Венецию, где принялся за работу по заказу местного оперного театра Сан-Моизе. В результате во время карнавала, 28 декабря 1778 года, в Венеции состоялась премьера оперы Сальери «Школа ревнивых»
Впоследствии Сальери была написана новая версия оперы «Школа ревнивых» на либретто поэта Лоренцо да Понте, которая была поставлена в Вене на сцене Бургтеатра 22 апреля 1783 года. Кстати сказать, Лоренцо да Понте написал потом «Мемуары», в которых рассказывается, как, приехав в Вену, он был представлен Сальери и либреттисту Пьетро Метастазио. Произошло это следующим образом — Лоренцо да Понте пришел к Катерино Маццоле и сказал: «Дорогой друг, благодарю вас за всё, что вы сделали для меня, но теперь я уезжаю в Вену. Не могли бы вы сообщить об этом вашим венецианским друзьям?»
И тогда Маццола взял лист бумаги и написал записку, адресованную Антонио Сальери. Записка была следующего содержания:
«Друг Сальери, мой любимый да Понте передаст вам эти строки; сделайте для него всё, что вы сделали бы для меня: его сердце и разум того заслуживают»{37}.
Далее Лоренцо да Понте пишет:
«Сальери в то время был одним из первых композиторов, любимцем императора и близким другом Маццолы. Человек очень умный, он просто обожал литературу Эта записка, которую я ему передал сразу же по приезде, стала источником всех милостей, которыми я был осыпан в Вене»{38}.
Не зная немецкого языка, да Понте поначалу общался исключительно с итальянцами. Он был представлен, к примеру, знаменитому либреттисту Пьетро Метастазио — вскоре, в 1782 году, тот умер, и Лоренцо да Понте рассчитывал занять его место.
В своих «Мемуарах» он вспоминает:
«До меня дошли слухи, что император собирается открыть новый итальянский театр в столице. Идея, что предложил мне Маццола, вспомнилась мне, и я захотел стать придворным поэтом. Я уже давно мечтал о восхищении правителя, о котором ежедневно слышал всё новые и новые подтверждения его человечности и величия; и это чувство поддержало меня в моих ожиданиях. Я пошел к Сальери, и он не просто польстил моим надеждам, но и предложил поговорить обо мне с генеральным интендантом театров и, если потребуется, с самим государем. <…> И он сделал всё так, что в первый раз, когда я имел честь быть представленным императору, это не выглядело передачей моей просьбы. <…> Восхваления Иосифа II были у всех на устах, и повсюду его называли самым совершенным правителем, а посему мысль о том, что я предстану перед ним, вызвала во мне ощущение всеподавля-ющей застенчивости. Но дух доброты, лежавший отпечатком на его благородном лице, его мягкость и простота манер, лишенных всякой пышности, позволили мне забыть, что я нахожусь перед венценосной особой»{39}.
