– Тут вот деньги. Немного, но могут пригодиться… Ай, бери, говорю! Абдулжамал о них ничего не знает, это мои, сэкономленные, на такой как раз случай… Одета ты тепло? Вроде опять снег собирается. Ну все. Давай, сестренка, иди скорей.
Я чуть не плачу от благодарности к мачехе. Крепко обнимаю ее и целую, закутываюсь в платок, прячу деньги поглубже в карман пальто. Теперь я готова идти.
Жубаржат окликает меня уже на выходе. Забыла что-то, видать. Я оборачиваюсь. По ее щекам текут слезы, а голос дрожит, когда она спрашивает:
– Салихат, ты ведь не думаешь, что он и правда мертв?
О ком это она? Я не сразу понимаю, что о моем муже, Джамалутдине. Сейчас я не допускаю и мысли, что его больше нет, поэтому улыбаюсь и твердо говорю:
– Джамалутдин живой. Аллахом клянусь!
– Да, – Жубаржат кивает с облегчением, – да, конечно. Это я так просто спросила… Ну иди.
О том, что ждет меня в дороге, не хочу думать. Аллах не оставит меня Своей милостью, все будет хорошо. С этими мыслями я покидаю дом отца и вскоре, никем не замеченная, оказываюсь за окраиной села.
Путь до соседнего села растянулся на два часа, хотя летом я преодолела бы его раза в два быстрее. Идти пришлось медленно, увязая по самые щиколотки в каше из мокрого снега и время от времени сходя на обочину, чтобы пропустить редкие машины. Каждый раз я боялась, что вот эта нагоняющая меня машина – уж точно Загида, но спрятаться было некуда: с одной стороны тянулось бесконечное поле, с другой – лесистый пригорок, который отделял от обочины глубокий ров, заполненный водой.
Пока не стемнело, я поворачивалась к дороге спиной и вжимала голову в плечи, покуда очередной автомобиль не проезжал мимо, обдавая грязными брызгами. К счастью, никто не останавливался, чтобы спросить, не нужно ли меня подвезти. В наших краях одинокую девушку о таком не спрашивают, если только в машине не сидят плохие люди, способные на все. Честные мужчины предпочитают не замечать, что девушка идет без сопровождения.
Я шла и думала о Джамалутдине, о наших детях, о том, увижу ли их снова. Загид наверняка меня хватился и сейчас ищет, заходя в дома, где, как он думает, я могла бы укрыться. У Жубаржат он наверняка уже побывал, но ушел ни с чем, это точно.
Примерно на середине пути стемнело, и я перестала опасаться, что меня кто-нибудь увидит. Я не боялась темноты и безлюдья, ничего со мной тут случиться не могло. Эти места я знаю с детства, хоть и ходила в соседнее село довольно редко. Когда дорога резко повернула вправо, вдали, на возвышенности, завиднелись редкие огоньки села. От радости, что мое путешествие почти закончилось, я прибавила шаг, не чувствуя усталости и не обращая внимания на мерзкий хлюпающий звук в промокших ботинках.
Когда я поравнялась с первым домом, время, должно быть, перевалило за восемь. Конечно, в такой час, да еще в такую погоду, улица была пустынна. В домах горел свет, но во дворы было не попасть, потому что ворота запираются на ночь. Как же мне найти дом Алишеровых?..
К счастью, я приметила продуктовый магазин, стоящий на маленькой квадратной площади в самом начале села. Туда я и отправилась в надежде, что магазин еще открыт.
Продавщица – пожилая женщина в темном платке и потрепанном пальто – гремела ключами, запирая входную дверь. Услышав мой голос, она едва не подскочила от неожиданности и недовольно буркнула:
– Закрываю уже, завтра приходи!
– Мне не за покупками, апа, а спросить…
Вглядевшись в мое лицо, освещенное светом фонаря, женщина всплеснула руками:
– Ай, так ты не местная! То-то слышу, голос незнакомый. Откуда ты и что тут делаешь?
– Алишеровых ищу. Не знаете, где их дом?
– Да как не знать, когда мы соседи! Ты не сестра ли Генже?
– Сестра, – решилась я соврать; мало ли кто там у Генже в подругах ходит, сестра-то звучит куда убедительней.
– Вот и смотрю, вроде, похожа. – Продавщица кивнула, радуясь своей наблюдательности. – Ну иди за мной. Я тебе их ворота покажу.
Чавкая жижей под ногами, мы шли минут пятнадцать, и за это время ни одна живая душа не попалась нам навстречу. Еще похолодало, ветер нес по небу низкие облака, и я ждала, что в любую минуту пойдет мокрый снег. Наконец женщина остановилась и указала на забор, за которым смутно виднелась крыша высокого дома.
– Там Алишеровы. Только громче стучи, могут не услышать. Ну а я домой.
Я осталась одна на темной улице. Медлить было нельзя, я продрогла и не чувствовала промокших ног. От усталости и волнения у меня, кажется, поднялась температура. На всякий случай я толкнула калитку, но она не поддалась. Тогда я стала стучать. Сначала молча, а потом, не зная, что кричать, стала звать Генже по имени. Время от времени я прекращала стучать и прислушивалась, не подошел ли кто к калитке с той стороны. Наконец стала бить в калитку ногами, почти плача от отчаяния, что достигла цели, а пускать меня не хотят.
– Кто там? – вдруг громко спросил мужской голос, и я тут же закричала:
– Откройте! Я к Генже!
