— Жёны умирают, сменяются европейские столицы, и только две вещи следуют со мною неизменно — саквояж хирурга и чёртов господин Лёвенвольд, мой вечный Рutain d’ange…
— Зачем же ты служишь столь нелюбимому? — удивился Цандер.
— Это не любовь, это судьба, — пожал плечами доктор. — А тебе он, кажется, симпатичен?
— Спаситель патрона моего? Конечно же! — рассмеялся Цандер. — Ведь я здесь благодаря ему. И брат мой — в Вене, а не в русской ссылке. Деньги, рекомендации, поднятый вовремя шлагбаум — мы получили от него всё, что сейчас имеем, свободу и нынешнюю весёлую жизнь. И хозяин мой… Если б не письма — его б казнили, регента, приговор его был уж написан. Но побоялись соседского осуждения, смягчили до ссылки, сейчас сидит герцог, в Волге язей ловит, а мог бы в склепе покоиться. Знаешь, Леталь, какие в Курляндии у герцогов склепы? На львиных ногах, как будто вот-вот дёру дадут по подвалу…
— Ты — спаситель, Цандер, — уточнил доктор.
— Нет, я пешка, — поправил скромный Цандер, — ну максимум ладья… — Он поглядел в окно, на белые хлопья в чернейшем уже небе. — Можно делать людям добро, вовсе при этом не будучи добрым. И я рад, что он остался жив, граф Рене, герр Тофана, он хорош был с нами, и благослови его бог…
— Он не верит в бога!
Цандер пожал плечами — как будто богу подобное помешает.
Он наколол яблоко на стилет и протянул к огню — яблоко пеклось, кожица морщилась, сок капал, шипя. Госпожа метелица белой птицей билась в окна, царапая стёкла кристаллами льда — словно птица когтями.
Тихонько, осторожно, на цыпочках, совсем не оставляя в снегу следов, подкрадывался — ближе и ближе — Новый год, по-французски Ноэль.
Каменного ангела перед домом так облепило снегом, что он из чёрного сделался белым, спрятались под мокрым снеговым одеялом и растопыренные крылья, и меч, и щит, и странный остзейский девиз. Разве что склонённое злое личико по-прежнему было тёмно — снег его не достал, лишь талая вода стекала по нему, словно слёзы. О чём жалел он вопреки своему горделивому кредо?
