— Совсем охилел; в клуб не ездит. Я как-то на днях заезжал к нему… Какой славный дом отделал!.. Чудо! то есть меблировал хорошо; а что касается до архитектуры, то я вам скажу! Ни с кем не хотел посоветоваться. Жаль, что вы не были у меня в деревне: вы бы посмотрели, что за дом на пятнадцати саженях, что за расположение!.. Имею полное право сказать, что ни один архитектор своего ума не прикладывал, — все сам!
— Позвольте! — сказал гуманист, нюхая табак и поднося табакерку Ивану Ивановичу.
— Вы думаете, что без архитектора нельзя и обойтись?…
— Нет, не то; меня заботит теперь эта француженка; вы что-то упомянули о Туруцком… Для чего же ему нужна француженка?
— А бог его знает! У всякого свои капризы, иногда и не по летам…
— О, если так, то я не намерен быть поставщиком этого рода увеселений.
— Ну, ну, ну, это шутка; я никак не думаю, чтоб в его лета… Да, я теперь вспомнил: он отделал дом для сестры своей; так кажется, что для нее и нужна француженка в компаньонки.
— Это дело другое. Так вы, Иван Иванович, скажите Туруцкому, чтоб он взял в компаньонки эту француженку.
— Хорошо, хорошо; непременно скажу!
— Вы не забудете?
— Как можно!
— Только скажите ему, чтоб он дал ей хорошее жалованье: тысячи две, три.
— Конечно, не меньше.
— И чтоб обходились с ней с некоторым уважением: savez-vous, que c'est une personne de dignit?;[115] одной из лучших французских фамилий.
— Право?… Каким же образом она очутилась здесь и соглашается идти в компаньонки?
— Обстоятельства, несчастный случай.
— Хороша собою, молода?
— Н-да, во всех отношениях замечательна.
— Можно ее видеть?… Потому что, если не удастся определить к Туруцкому, я готов взять ее на свое попечение, устроить как-нибудь судьбу ее… Отчего же не помочь прекрасному существу…
— Да, да, конечно; это не худо; впрочем я сам побываю у Туруцкого.
— Да зачем же? К чему вам беспокоиться? Я сегодня же его увижу.
— Ah, bon jour![116] — сказал ходатай нашей француженки Саломеи, обращаясь к одному из знакомых, чтобы отвязаться от Ивана Ивановича, который чересчур уж заинтересовался судьбой неизвестной особы, происходящей от одной известной французской фамилии.
Благородное собрание в Москве, если не восьмое, так по крайней мере девятое чудо света. Представьте себе огромную залу с колоннадой, поддерживающей хоры, представьте себе, что вся она штукатурена под белый каррарский мрамор, что между всеми колоннами висит по бронзовой люстре в двести свеч, разукрашенной хрустальной бахромою; что все это и бело и светло и что в этой белизне и свете шесть тысяч
Во всем этом, может быть, нет ни радости, ни удовольствия, но есть
Из всех шести тысяч персон тут только двое наслаждаются в душе каким-то райским наслаждением — Василий Игнатьич Захолустьев и супруга его Фекла Семеновна; счастливая чета ходит под ручку. Он — седые волосы в кружок, гладко-прегладко расчесаны, борода — волос от волоса отделен, на плечах древний боярский кафтан с золотым шитьем, с петлицами, меч с темляком перепоясывает не просто талию, но огромное депо здравия и благоденствия. Она — в обшитом золотым кружевом гарнитуровом платье, которое спереди как следует приподнялось, на голове повязан золотошвейный платок, в ушах серьги бурмицкого зерна, на шее жемчужное ожерелье ниток в пятьдесят, пальцы расперло от многоценных перстней. У Василия Игнатьича раскраснелось лицо и от самодовольствия и от жару; с трудом ворочая голову, подпертую шитым воротником, он отирает пестрым платком чело свое; из приличия не ворочает ее на стороны; взор его как навесный выстрел направлен через головы, чтоб кого-нибудь не задеть. Фекла Семеновна также не ворочает головой; но зато глаза ее как на пружинах, то вправо, то влево.
— Что, Фекла Семеновна, хорошо? ась? — произносит тихо Василий Игнатьич, проходя по опустевшему углу галереи между колоннами.
— И господи, как прикрасно! — отвечает Фекла Семеновна, — да что ж это такое, для чего господа-то собрались?
— Вот, спрашивает; ты смотри да примечай.
— Да уж у меня и глаза разбежались! Когда ж это они присядут? Ах, смотри-ко, смотри, что это сбежались все в кучу? Что там случилось? Пойдем посмотрим!
— Не приходится идти туда; знай честь. Вот посмотрим отсюда.
— Что ж это там, пляска, что ли?
— Тс! а ты смотри себе да примечай.
