— Пьфу! пятьдесят тысяч!.. Ну, сто-то где?
— Что пятьдесят тысяч, уж пропадай бы они; да вы извольте послушать…
— Ну!.. Эк ты, брат, и голос-то прогулял, и рожа-то, как посмотришь, словно чужая!
— Что ж делать!.. Несчастие за несчастием; поневоле не будешь походить на себя, тятенька!.. Вы извольте послушать… С мастером-то сделал я условие, а не просто заказал ему, да и на деньги, нет, тятенька, все по форме; да кто ж знает, что там и в судах-то мошенничают заодно… Условие было писано по-английски, а я по-английски не знаю. Как подал я прошенье, а ко мне вдруг полиция… — «Это ваша подпись?…» — «Моя…» — «Так заплатите долг господину Джону Пипу». — «Какой долг?» — «Вот по этому заемному письму в пятьдесят тысяч». — «Как, заемное письмо? Это условие по заказу машины с мастером Джоном Пипом: пятьдесят тысяч следует уплатить по получении и отправлении машин в Москву; а он не только не сделал машины, да еще и скрылся сам». — «То, может быть, другое условие, — сказал полицейской, — а это заемное письмо на имя Джона Пипа; извольте платить или идти за мною». Я так и обмер!.. Вот, тятенька, как обманывают-то там, не по-нашему…
— Ай да! Ну, как же ты отделался?
— Я боялся писать к вам, тятенька, правду, и просил только о присылке денег…
— Телячья голова!.. Да лжешь, брат, ты?
— Ей-ей, тятенька, что мне вам лгать: я просто упал бы в ноги да попросил бы прощенья. Я вез к вам это мошенническое заемное письмо; да ведь вы знаете, что со мной случилось на дороге и как меня посадили в тюрьму.
— Нет, не знаю, рассказывай! Остальные-то прогулял?
— Как это можно, тятенька; я слишком в два года прожил на себя только триста рубликов! вот что!
— Ой! лжешь! этого и на чай недостанет: что ж, небойсь, там и чай-то дешевле, а?
— Чай? да там чай-то пить нельзя; там вместо чаю-то черт знает что продают!
— Ой ли? что ты говоришь?
— Ей-ей! да это ужас и подумать. Вместо чаю там ерофеич продают… Пьфу! какая гадость, я в рот взять не мог!
— Неужели? ах, собаки! Что ж, цельная копорка, что ли?
— Э! да я бы и копорскому чаю так обрадовался, что я вам скажу!
— Неужели? Что ж, уж будто так-таки и ни листочка китайского?
— Ни листочка! говорю вам, что просто набор разных трав: доннику, васильков, бузины, листу черной смородины… ну, разных, черт знает, каких!
— Да что ж полиция-то смотрит?
— Полиция? Полиция-то там в торговые дела не мешается, что хочешь продавай, надувай как душе угодно.
— Что ты говоришь?
— Ей-ей!
— Скажи пожалуйста!.. Нет, вот у нас, так, брат, не то.
— Да что ж, тятенька, чаем-то и торговать, если не поразбавить его копоркой. Важная вещь: осьмушку прибавить на фунт. Оно же и пользительно; потому что, уж если правду говорить, так китайский-то чай целиком вреден; вот недавно один ученый написал книгу, что китайский чай сам по себе все равно что опиум, а опиум-то — медленный яд.
— Неужели?
— Ей-ей!
— А вправду, ведь от цельного китайского страшная бессонница, я сам это по себе знаю, я как-то всегда не любил цельный китайский: с копоркой-то как будто помягче.
— Да вот что я вам скажу: отчего, вы думаете, у господ-то по ночам пиры, балы да банкеты? Оттого, что у всех у них бессонница от настоящего китайского чаю.
— А что ты думаешь, в самом деле: ведь цельный-то только и идет что к господам.
— Да как же: пей-ко они хоть пополам с копорским, походили бы на людей; а то что: тени, в голове только дурь; а отчего? от китайского чаю.
— Ей-ей так! — сказал Василий Игнатьич.
— Да как же, — продолжал Дмитрицкий, — припомните-ко, тятенька: цельный, китайской укладки, чай пили только самые большие господа, князья да вельможи; у них только по ночам и пиры были; а теперь как стал всякой шушера распивать настоящий китайский чай, так и не спится ему, завели картеж по ночам, да попойку, да музыку, пляски, — все с ума сходят от бессонницы. А что будет, как все скажут: подавай, брат, мне настоящего, с подмесью-то я не хочу! а?
— Ох, да ты, брат, штука стал, Прохор! говоришь как пишешь! любо слушать! Жаль полутораста тысяч; да я, брат, и рад, что не завел ты фабрику; ты слушай меня: торгуй чаем: ей-ей, прибыльнее фабрики.
— Слушаю, тятенька, во всем вас слушаю, — отвечал Дмитрицкий, — уж как я буду торговать чаем, так извини: у меня китайский пойдет только на подкраску.
— Нет, брат Прохор, этого нельзя: теперь, брат, за этим смотрят, понимаешь?
— Смотрят? да мы с смотрителями как-нибудь уживемся.
— Нет, брат Прохор, прошли золотые времена!
— Зато теперь, тятенька, мишурные времена; бывало, озолотят человека, а теперь обмишурят — вот и все.
— Э, да ты, брат, голова, Прохор!
— Вот, например, меня как славно обмишурили.
— Ах, да! расскажи-ко, как же тебя ограбили на дороге?
— А вот как, тятенька: еду я из-за границы… уж я вам всю чистую правду скажу…
— Ну, ну, ладно, говори.
— Еду я из-за границы да думаю: беда мне будет от тятеньки: «Врешь, брат, скажет, прогулял деньги!» как быть; такой страх берет, что ужасть; как показаться на глаза? Постой-ка, думаю, попробую счастья в карты, не выиграю ли?
— Ах ты собака! в карты играть! да я тебя, брат, знаешь?
— Да ведь это, тятенька, я с отчаяния.
