«Мне уже не быть Саломеей, не идти к отцу и матери с раскаянием», — думала она, когда Платон Васильевич, долго не зная, как в дополнение всех ее потребностей предложить деньги, наконец, решился начать с изъявления надежды, что она будет смотреть на него, как на родного, и, верно, не откажет принять на себя вполне все распоряжения в доме и деньги на все необходимые расходы и на собственные ее потребности.
— Я вам еще раз повторяю, — сказала она, взглянув с улыбкой на старика, — что мне странно кажется мое положение в вашем доме, а еще страннее покажется, может быть, другим.
— Вы полная хозяйка… — произнес ободренный ласковым голосом Саломеи Платон Васильевич, целуя руку, — осчастливьте меня… принять это название.
— Мне должно подумать об этом, — сказала Саломея, закрыв лицо рукою и прислонясь на ручку кресел..
Платон Васильевич стоял перед ней, сложив на груди руки и с трепетом ожидая решения.
— Я согласна, — проговорила она, наконец, так тихо, что во всякое другое время Платон Васильевич опросил бы: «Что вы изволили сказать?» Но в эту минуту все чувства его были напряжены до степени цветущего своего состояния, в возрасте сил и здоровья, когда глаз видит
Платон Васильевич припал перед нею на колени, взял ее руку, и в нем достало еще сил поцеловать эту руку и не умереть.
На другой день из всех магазинов Кузнецкого моста везли разной величины картонки в дом Платона Васильевича. Какие-то, к чему-то огромные приготовления подняли всех в доме на ноги. Платона Васильевича узнать нельзя. Он сам то из дому в магазины, то из магазинов домой, с пакетом под мышкой, прямо в уборную Эрнестины Петровны; поцелует у ней ручку и подаст свою покупку.
— Merci, — отвечает она ему каждый раз; потом позвонит в колокольчик, войдет Жюли или Барб: — послать за Лебур, послать к Матиасу, послать за Фульдом!..
И вот в один вечер сидит Саломея перед трюмо. Парикмахер убирает ей голову, накладывает чудный венок из fleurs-d'orange,[153] в каждом цветке огромный брильянт, накалывает роскошный серебристый блондовый вуаль…
Любуясь на себя в зеркало, Саломея сама вдевает в ухо серьгу, такую блестящую, что, кажется, искры обожгут, а лучи исколют ей руки.
Кому любопытно знать дальнейшие приключения бедного Прохора Васильевича, Авдотьи Селифонтовны и Лукерьи Яковлевны, тому предстоит читать следующее:
Вы помните, что случилось с Авдотьей Селифонтовной? На другой день, чем свет, снова послышался визг Авдотьи Селифонтовны. Нянюшка всполошилась бежать к ней на помощь, но девушки остановили ее.
— Ну, куда вы бежите, Афимья Ивановна?
— Нянюшка, нянюшка! — раздалось из спальни, и вслед за этим криком послышался стук в двери девичьей.
— Сударыня, что с тобой? — спросила испуганная няня, отворив дверь.
Авдотья Селифонтовна, как полоумная, бросилась к няне.
— Господи, да что с тобой?
— Нянюшка, — проговорила Авдотья Селифонтовна, дрожа всем телом, — нянюшка! кто-то чужой лежит там, охает да стонет, говорит что-то страшное… Ах, я так и обмерла…
— Голубушка моя, Дунюшка, помилуй, бог с тобой! Откуда чужой взялся? Не узнала своего Прохора Васильевича!
— Ах, что ты это, какой там Прохор Васильевич! Это бог знает кто!..
— Пойдем, пойдем!..
— Нет, я ни за что не пойду!
— Кому же быть, как не Прохору Васильевичу?
— Да, да, посмотри-ко, ты увидишь.
— Ах, молодец, как он нализался… сам на себя не похож!.. кто бы подумал! — проговорила про себя старуха, посмотрев на лежащего Прохора Васильевича.
Он горел, как в огне; глаза навыкате, что-то шепчет да ловит кого-то руками.
— Вот тебе и графчик, — проговорила опять старуха про себя.
— Ох, надо сказать поскорей Василью Игнатьевичу.
— Куда? Нет, я тебя не пущу!
— Ах, мать моя, да что же мне делать? Надо позвать Василья Игнатьевича… Эй, девки!
— Нянюшка, поедем домой! Меня обманули!..
— Эй, девушки. Где тут слуга-то его. О, господи, божье наказание!
Старуха металась во все стороны, но ее дитятко, Авдотья Селифонтовна, повисла ей на шею и ни шагу от себя. Плачет навзрыд и молит, чтоб ехать домой.
— Помилуй, сударыня, что ты это, бог с тобой!
— Меня обманули! — вопит Авдотья Селифонтовна, — это какой-то оборотень.
— Ах, да вот, Матвевна! Матвевна, подь-ко сюда!
— Что это такое, сударыня, Авдотья Селифонтовна, что с вами? — сказала сваха, испугавшись, — в чем дело? О чем это вы?
— Меня обманули! — повторяла Авдотья Селифонтовна.
— Смотри-ко, какой грех, что делается с Прохором-то Васильевичем, — сказала старуха няня, — сам на себя не похож, так что барыня моя отказалась от него, твердит себе, что это не он.
— Да, таки не он: это черт, а не он. Ах, господи, господи! Что со мной будет!
— Что это с ним сделалось? — проговорила Матвевна, стоя над Прохором Васильевичем, скрестив руки. — Ох, кто-то испортил его, совсем таки не похож на себя!..
— Неправда! меня не обманете! Это не он! — повторила Авдотья Селифонтовна.
