В любой профессии моя мама действовала бы как Банк Франции… У меня же мало что осталось после пяти месяцев работы и экономии. Я растеряла свои перышки в Нейи, где я больше не могу показаться, меня ощипали в Лондоне, где пришлось многое бросить.
— Что ты теперь будешь делать?
— Я начну процесс против государства. Это нелегко, но это единственный способ начать другую жизнь. Я должна добиться, чтобы меня официально признали женщиной.
— Это все равно что сражаться с ветряными мельницами. Зачем упорствовать? Ты же знаешь, что никому еще не разрешили поменять официально свой пол.
— Вот именно! Надо отменить закон.
— На это уйдут годы! И на что ты собираешься жить?
— Я обращусь в организацию, которая занимается социальной реадаптацией проституток.
Молчание. Она отворачивается. Я догадываюсь, о чем она думает. Она думает, что тот или та, которую она произвела на свет одним грустным днем 1945 года, не обычная проститутка. И она права. Она думает также, что о реадаптации много говорят, но толку от нее мало. Тоже верно.
Но я должна надеяться. Иначе у меня не останется ничего — ни цели, ни смысла, ни желания дальше жить.
И в этот сентябрьский день 1976 года я должна поклясться себе самой: клянусь окончательно бросить проституцию. Клянусь возобновить учебу, сдать последний экзамен и получить диплом адвоката. Клянусь начать борьбу против государства за признание меня женщиной. Уже тридцать один год я имею на это право!
Клянусь, что не отступлю.
Моя мать одобряет меня:
— Теперь ты должна встряхнуться. Хватит дрожать и хандрить. Хочешь начать процесс, действуй! Не рассчитывай на Святой дух!
Но со Святым духом мне все же придется познакомиться. Кого только не встретишь на пути реадаптации…
Чувствуется, что эту даму тронули мои проблемы. Ей семьдесят лет, она вдова высокопоставленного офицера, она сохранила гордую осанку и очень любезна.
Я в самом сердце отдела, который выступает против «торговли живым товаром». Вот, например, месье. Ему семьдесят пять лет, и он президент не знаю чего; посвятил свою жизнь борьбе с сутенерством с тех пор, как во время войны сидел в марокканской тюрьме вместе с одним сутенером.
— Детка моя, вы вновь почувствуете вкус свободы. Знайте, что вы не одиноки.
И меня начинают наставлять на праведный путь, мне предлагают взять какое-нибудь нейтральное имя, например, Доминик или Мари. Для руанского суда Мари было бы даже лучше. Это первый этап перед главным процессом, который должен установить, к какому полу я принадлежу.
Он ничего, этот старичок. Он обратился к самому прокурору, да еще предложил мне помощь целой армии священников. Руан — это цитадель, где обязательно нужен священник, если хочешь, чтобы тебя услышали.
Я не желаю, чтобы меня звали Мари. Я Мод и буду выступать под этим именем.
— Не надо нервничать.
— Я не нервничаю, но я не пойду ни на какие уступки.
— Вы же знаете, что имя Мари — святое имя и его можно давать и мальчику, и девочке. Это так облегчило бы вашу задачу, дитя мое…
— Мод.
— Вам понадобится также эксперт, признанный судом.
— Я не доверяю экспертам. Мне нужны врачи, разбирающиеся в этом вопросе.
— Но эксперта приводят к присяге!
— Принять присягу — одно, а разбираться в таком редком деле, как мое, — другое. Ваш эксперт никогда, наверное, не видел транссексуала!
— Успокойтесь. Поймите, что в таких делах суд сталкивается иногда и с психопатами, которые отнимают у него время. Вам нужен адвокат, но в нашей организации его нет. Я вам советую выбрать все же какого-нибудь адвоката из Руана, так будет лучше для суда. К тому же вы имеете право на финансовую помощь.
Финансовая помощь, начинающий адвокат, почему не стажер? Ведь речь идет не о мелкой распре между соседями, мое дело очень важное. Я защищаю свою жизнь, свою шкуру. И буду это делать там, где родилась, — в Руане.
Если я не подниму шум, не найду никого, кто бы выступил со мной публично, можно уже сейчас считать дело проигранным.
— Я выбрала Жизель Алими.
— Вы хотите размахивать своим процессом, как революционным флагом? Это самый надежный способ все провалить.
— Я не имею права проигрывать. Сзади меня подгоняет преступный мир. Если я проиграю, мне не останется ничего, кроме проституции. Вы можете мне предложить что-нибудь другое?
— Не надо нервничать. Но я считаю, что политизация процесса…
Я благодарю. Ухожу. Политизация, неполитизация… Мне наплевать. Мое терпение лопнуло. Я приехала в Париж в ноябре. Хожу, пугаясь собственной тени, считаю оставшиеся гроши. Мама обещала мне помочь. Больной отец будет просить судью по делам опекунства, ведающего его пенсией, направлять мне какую-то ее часть. Бедный отец! Болезнь держит его в плену уже столько лет! Он так напичкан лекарствами, что не знает, что значит просто выпить стакан воды, а не запить очередные розовенькие или голубенькие таблетки. Он уже очень давно не видел своих детей: ни того, которого держат, как и его, в специальном заведении, ни того, кто, убегая от наркотиков, скитается где-то по Европе. И теперь я — неудавшийся сын, бывшая проститутка, транссексуал, борющийся за свои права!
