Когда телеги показались на дороге, раздался шквал проклятий, которыми толпа осыпала каторжников. А к этому крику присоединился яростный вопль, вырвавшийся из груди всех каторжников. Это был крик, а скорее зловещая боевая песня, известная любому каторжнику, нечто вроде вызова, который бросали каторжники обществу:
Но аббат протянул руки к толпе и к каторжникам, и конвой продолжил свой путь в молчании и задумчивости.
Наши читатели, вероятно, помнят слова госпожи Долорес де Розан, когда она предоставила мужу восемь дней, которые требовались ему якобы для того, чтобы уложить чемоданы и оформить паспорта.
Напомним все же последнюю фразу, которая может служить эпиграфом к этой главе и к следующей главе тоже:
«Хорошо, пусть будет восемь дней, – решительно заявила госпожа де Розан. – Но знай, – добавила она, взглянув на ящичек стола, в котором лежали запертые на ключ пистолеты и кинжал, – знай, что я уже все для себя решила до того, как ты появился в этой комнате. И если через восемь дней мы не уедем, на девятый день ты, Камил, и я, мы предстанем перед Богом и тогда каждый из нас ответит за свое поведение».
А на другой день после того, как были произнесены эти слова, Камил в середине разговора с Сальватором получил от мадемуазель Сюзанны де Вальженез записку, в которой говорилось:
– Скажите, что я все понял, – бросил Камил слуге, принесшему письмо. Затем он разорвал письмо на мелкие клочки и бросил их в камин.
Когда же он вышел из комнаты, портьера одной из дверей гостиной поднялась и в комнату вошла госпожа де Розан.
Направившись прямо к камину, она собрала все клочки разорванного мужем письма.
Тщательно осмотрев пепел и убедившись в том, что там ничего больше не осталось, госпожа де Розан снова приподняла портьеру и вернулась в свою спальню.
Сложив за пять минут все обрывки, она прочла то, что было написано в письме.
По щекам ее скатились две слезинки. Это были скорее слезинки стыда, чем огорчения. Ее провели!
Несколько минут она просидела в кресле, закрыв лицо ладонями. Она плакала и размышляла.
Затем резко поднялась на ноги и принялась ходить взад-вперед по салону, скрестив руки на груди, нахмуря брови, время от времени останавливаясь и поднося руку ко лбу, словно для того, чтобы собраться с мыслями.
После нескольких минут этого нервного хождения она остановилась и прислонилась к углу камина, усталая, но не сломленная горем.
– Они не уедут! – вскричала она. – Если только не раздавят меня колесами своей дорожной кареты!
И позвонила горничной.
Та немедленно явилась на зов.
– Что угодно, мадам? – спросила она.
– Что мне угодно? – переспросила креолка с удивлением. – Да ничего мне не угодно! Почему это вы спрашиваете, что мне угодно?
– Разве вы не звонили?
– Да, правда, звонила. Но я не знаю, зачем я это сделала.
– Вы случайно не заболели, мадам? – спросила горничная, видя, как побледнело лицо хозяйки.
– Нет, я не больна, – ответила с некоторой гордостью госпожа де Розан. – Никогда в жизни я не чувствовала себя такой здоровой.
– Если я вам не нужна, мадам, – произнесла горничная, – я прошу у вас разрешения уйти.
– Да, вы мне пока не нужны… Хотя… Подождите-ка… Да, мне надо у вас кое о чем спросить. Вы ведь родились в Нормандии?
– Да, мадам.
– В каком городе?
– В Руане.
– Это далеко от Парижа?
– Примерно в тридцати лье.
– А от Гавра?
– Почти столько же.
– Хорошо! Вы можете идти!
– Зачем мне мешать им уехать? – подумала креолка. – Разве у меня есть доказательства его неверности и предательства, кроме тех, что у меня в сердце? Мне нужно более весомое, материальное доказательство этого! Где мне найти его? Сказать ему: «Мне все известно! Завтра ты с ней уезжаешь! Не уезжай, иначе с тобой случится несчастье!» Но он станет все отрицать, как уже все отрицал до этого! Пойти к Сюзанне и сказать ей: «Вы подлое создание, не похищайте моего мужа!» Но она посмеется надо мной. Она расскажет ему обо всем, и они посмеются надо мной вместе! Камил будет смеяться надо мной!.. Но в чем же секрет этого ужасного существа? Как она смогла заставить его полюбить себя так быстро и так крепко? Чем она его взяла? Она ведь не так молода, не так загорела и не так красива, как я.
Размышляя так, креолка подошла к одному из больших зеркал на ножках и внимательно посмотрела на себя для того, чтобы убедиться, что огорчение не отняло у нее очарования и что она с успехом могла поспорить красотой с мадемуазель Сюзанной де Вальженез.
После долгого изучения отражения в зеркале из глаз ее снова скатились две слезинки.
