Рассуждая сам с собой, генерал выглядел скорее удивленным, нежели огорченным или озадаченным. Но после того как генерал вошел в сарай и внимательно осмотрел элегантный экипаж, а затем в конюшне погладил двух лошадей, купленных, по всей видимости, у Дрейка, он задумался и лицо его выразило неописуемую грусть.
- Отличные лошадки! - поглаживая животных, прошептал он. - Такая упряжка стоит шесть тысяч франков, не меньше...
Возможно ли, чтобы такие лошади принадлежали нищему художнику с годовым доходом едва ли в десять тысяч?
Генерал решил, что чего-нибудь не понял, когда осматривал герб на упряжи, и пошел взглянуть на дверцу кареты. На ней, черт побери, тоже красовался герб Куртенеев, украшенный короной или, точнее, баронским жемчужным жгутом.
- Так, так, - пробормотал он. - Я - граф, его отец-пират - виконт, он барон. Хорошо еще, что он довольствовался жемчугом и не посягнул на всю корону!.. В конце концов, - прибавил генерал, - если бы мальчик взял и всю корону, он имел бы на это право: его предки царствовали.
Он в последний раз взглянул на лошадей, упряжь, вольер, цветы и песок, блестевший под ногами, будто жемчуг, и пошел вверх по лестнице к племяннику. Но, дойдя до второго этажа, он остановился и смахнул слезу:
- Бедный Пьер! - прошептал он. - Неужели твой сын стал бесчестным человеком?!
Пьером звали брата графа Эрбеля, того самого, которого генерал в шутку жаловал званием якобинца, пирата, морского разбойника.
Пока граф Эрбель произносил эти слова и тайком вытирал слезу, он услышал, как кто-то торопливо сбегает с третьего этажа, и в то же время племянник радостно прокричал:
- Здравствуйте, дядя! Здравствуйте, дорогой! Почему же вы не заходите?
- Здравствуйте, любезный племянничек! - довольно сухо выговорил в ответ граф Эрбель.
- Ого! Вы нынче не в духе, дядя! - удивился молодой человек.
- Чего же ты ожидал? Я говорю то, что чувствую, - парировал генерал, берясь за перила и продолжая подниматься по лестнице.
Не прибавив больше ни слова, он выбрал взглядом лучшее кресло и упал в него, издав при этом "уф", что не предвещало ничего хорошего.
- Кажется, я не ошибся, - пробормотал Петрус.
Он подошел к генералу и продолжал:
- Дорогой дядя! Позвольте вам заметить, что вы нынче утром не в духе.
- Нет разумеется, - согласился генерал. - Я не в духе, но это мое право.
- Я далек от того, чтобы оспаривать у вас это право, дорогой дядюшка. Я отлично знаю, что у вас ровный характер, и полагаю, что, раз вы в дурном расположении духа, это неспроста.
- Вы совершенно правы, племянник.
- Может быть, к вам спозаранку явился незваный гость?
- Нет, однако я получил письмо, причинившее мне немало хлопот, Петрус.
- Я так и думал. Могу поспорить, что это письмо от маркизы де Латурнель.
- Ты позволяешь говорить себе в неподобающем тоне, Петрус. Разреши тебе напомнить, что в данный момент ты проявляешь неуважение к двум старикам.
Петрус, севший было на складной стульчик, вскочил, словно подброшенный пружиной.
- Прошу прощения, дядя, - сказал он. - Вы меня пугаете!
Я никогда не слышал, чтобы вы говорили со мной столь резко.
- Дело в том, Петрус, что до сих пор у меня не было повода вас упрекнуть.
- Поверьте, дядюшка, что я готов почтительно принять ваши упреки сегодня, сожалея лишь о том, что я их заслужил.
Потому что, раз вам есть в чем меня упрекнуть, дядя, значит, я того заслуживаю.
- - Судите сами! Но сначала прошу вас выслушать меня и отнестись к моим словам серьезно, Петрус.
- Я вас слушаю.
Генерал указал племяннику на стул, но Петрус попросил позволения слушать стоя.
И он стал ждать обвинения, как и подобает преступнику, стоящему перед судьей.
XX
Глава, в которой Петрус видит, что предчувствия его не обманули
Граф Эрбель устроился в кресле поудобнее: старый сибарит любил читать нравоучения со всеми удобствами.
Петрус следил за ним с некоторым беспокойством.
Граф вынул из кармана табакерку, с наслаждением втянул понюшку испанского табаку, сбил щелчком с жилета прилипшую табачную крошку и заговорил совершенно другим тоном:
- Итак, дорогой племянник, мы, значит, решили последовать советам нашего доброго дядюшки?
Улыбка снова осветила лицо Петруса, принявшее было подобавшее случаю выражение.
- Каким советам, дорогой дядя? - спросил он.
- По поводу госпожи де Маранд.
- Госпожи де Маранд?
- Да.
- Клянусь, дядя, я не знаю, о чем вы говорите - Скромничать? Хорошо, молодой человек. Это добродетель, нам в свое время незнакомая, однако я не прочь признать ее за другими.
- Дядюшка, даю вам слово ..
- В наше время, - продолжал генерал, - когда молодой человек из хорошей семьи с громким именем имел несчастье родиться последним, то есть оставался без гроша, то он - если, конечно, был недурен собой, хорошо сложен, галантен - извлекал из этого пользу. Когда природа оказалась к вам щедра, а удача скупа, надо уметь пользоваться дарами природы.
- Дорогой дядя! Должен вам признаться, что понимаю все меньше и меньше.
- Не станешь же ты меня уверять, что не видел в театре "Школу мещан"?..
- Да, дядюшка, я видел эту пьесу.
- Неужели ты не аплодировал маркизу де Монкаду?
