Помимо того что ее короткие мачты были длиннее обыкновенного (это делало ее похожей на корабли, выходящие с верфей Нью-Йорка или Бостона), а в трюмах она везла не индиго или кошениль, а то, что на негритянском жаргоне зовется "черным деревом", в остальном она ничем не выдавала своей порывистой походки и неуживчивого характера.
Более того, ее пушки, тщательно спрятанные в твиндеке, без разрешения хозяина и носа не посмели бы высунуть в порты. Да и сами порты были накрыты огромным куском старого паруса, выкрашенным в тот же цвет, что и подводная часть судна.
Правда, во время сражения матросы сдергивали парус, словно театральную декорацию, по первому свисту, открывая взору ярко-красную полосу пушечных портов, в которую пушки, торопясь глотнуть свежего воздуха, сладострастно вытягивали свои бронзовые шеи. И так как одному капитану Пьеру Эрбелю пришла в голову эта веселая мысль, англичанин не знал, что имеет дело с человеком, который сам не станет просить пощады, но и другого не помилует.
Итак, Эрбель и его экипаж стали ждать, как поведет себя английское судно.
Англичане подняли все паруса вплоть до лиселей, похоже было, что они натянули все до единого лоскута, бывшие у них на борту.
- Ну, теперь можно о нем забыть, - заметил капитан Эрбель. - Берусь довести его отсюда в Сен-Мало, так что ему не удастся сократить между нами расстояние ни на пядь. Догонит он нас только когда нам заблагорассудится его подождать
- А почему бы не подождать его прямо сейчас, капитан, - предложили трое или четверо нетерпеливых матросов
- Это ваше дело, ребятки. Если вы меня хорошенько попросите, я не смогу вам отказать.
- Смерть англичанину! Да здравствует Франция! - прокричали как один все матросы.
- Ну что ж, дети мои, англичанина слопаем на десерт, - предложил капитан Эрбель - А пока давайте обедать. Учитывая, что случай у нас торжественный, каждый получит двойную порцию вина и по стаканчику рома Слышишь, кок?
Четверть часа спустя все сидели за столом и ели с таким аппетитом, словно для большинства из них эта трапеза должна была оказаться последней, как для царя Леонида.
Обед был превосходным. Он напомнил парижанину счастливейшие часы его детства, и от имени всех собравшихся, а также с разрешения капитана он попросил своего товарища, матроса Пьера Берто по прозвищу Монтобанн-Верхолаз, спеть одну из любимых всеми моряками песен, которую он так хорошо исполнял, как среди людей сухопутных народная песня "Дела пойдут на лад", эта моряцкая песня была чем-то средним между Марсельезой и "Карманьолой".
Пьер Берто по прозвищу Монтобанн не заставил себя упрашивать и звонким, словно труба, голосом завел сумасшедшую и вместе с тем грозную песню, ни слов, ни мотива которой мы, к сожалению, не знаем.
Для пущей правдивости прибавим, что, как бы восторженно ни принимал экипаж в целом, а Парижанин в частности, его необычайное пение, все испытывали такое нетерпение и так расшумелись, что капитану Пьеру Эрбелю пришлось призвать своих людей к тишине, чтобы виртуоз смог допеть восьмой куплет.
Как помнят читатели, Пьер Берто был любимцем капитана, и тот не хотел, чтобы его грубо перебивали.
Благодаря вмешательству капитана Пьер Берто допел не только восьмой, но и девятый, а за ним и десятый куплет.
На этом песня кончалась.
- Это все, капитан, - доложил певец.
- Точно все? - спросил Пьер Эрбель.
- Абсолютно все!
- Да ты не стесняйся: если есть еще куплеты - валяй, у нас есть время! - предложил капитан.
- Нет, это вся песня.
Капитан огляделся по сторонам.
- А где Парижанин? - громко спросил он. - Эй, Парижанин!
- Я здесь, капитан, на своем посту: сижу на перекладине брам-стеньги И действительно, как только песня кончилась, Парижанин с обезьяньей проворностью снова занял место, которое называл своим постом.
- На чем мы остановились перед обедом, Парижанин? - спросил капитан Как я имел честь вам докладывать, капитан, бриг очень похож на военное судно, от него за милю разит goddam'oм [Здесь "Чертовым англичанином" (англ )].
- Что ты еще видишь?
- Ничего. Он от нас на прежнем расстоянии. Но если бы у меня была подзорная труба...
Капитан вложил собственную трубу юнге в руки и, дав ему пинка для скорости, напутствовал такими словами:
- Отнеси-ка это Парижанину, Щелкунчик!
Тот бросился вверх по вантам.
Если Парижанин поднимался с проворностью обезьяны, то Щелкунчик, надо отдать ему должное, взлетел вверх, как белка. Он добрался до наблюдателя и передал ему требуемый инструмент.
- Вы мне позволите побыть рядом с вами, сударь? - спросил юнга.
- А разве капитан запретил? - поинтересовался Парижанин.
- Нет, - сказал мальчик.
- Что не запрещено, то разрешено: оставайся.
Мальчик сел на рее, как грум - на крупе позади наездника.
- Ну что, теперь лучше видно? - спросил капитан.
- Да, теперь будто смотрю на него сверху.
- У него один или два ряда зубов?
- Один, но до чего ж сильна челюсть, черт возьми!
- И сколько зубов?
- Дьявол! На десяток больше, чем у нас.
